Георгий больше не мог смотреть. Ему захотелось убежать прочь, но что-то его останавливало. Слишком велик был интерес к этому мастерству, к такой жизни, к девочке…
Не раздумывая, Георгий вышел из тени. Прямо на солнечный на свет, чтобы его увидела Феодора. Его сердце колотилось так, что, казалось, заглушало все звуки квартала. Он не знал, что скажет. Язык прилип к нёбу. Женщина не подняла на него глаз. Её пальцы продолжали равномерно, автоматически двигать иглой по ткани. Только губы её чуть сжались, выдавая напряжение.
— Ты опять потерялся? — спросила она тем же ровным, усталым голосом, что и у ручья. В нём не было ни угрозы, ни приглашения. Была лишь констатация факта: ты — здесь, где тебе не место. — Ступай отсюда. Тебя наверняка ищут.
— Я хотел просить обучаться у вашего мужа.
— Что? — Женщина подняла глаза на мальчика. Иголка в её пальцах замерла. В её взгляде было не столько удивление, сколько полное, ледяное недоумение, будто он заговорил на языке марсиан. — У моего мужа? Гончарному делу? — Она произнесла эти слова медленно, раздельно, словно проверяя, не ослышалась ли.
Георгий почувствовал, как земля уходит из-под ног. Но назад пути не было. Он кивнул, сжав кулаки за спиной, чтобы они не дрожали.
— Да. Мне... интересно. Как это делается.
Феодора опустила шитьё на колени. Её лицо было каменным, но доброту души выдавали глаза орехового цвета.
— У тебя, юный господин, есть свои учителя. Более важные вещи учить. — Каждое слово она бросала, как камень. — Глина — это для тех, у кого нет другого выбора. Чтобы руки кормили семью. А у тебя есть выбор. И ты выбрал. Ты родился в этом выборе.
Из темноты мастерской послышался тихий скрип — девочка перестала крутить круг. Она слушала.
— Но я хочу знать и это, — упрямо сказал Георгий, чувствуя, как его голос становится тоньше. — Я видел... как она делает. Это не просто кормёжка. Это... мастерство.
— Мастерство? — Феодора горько усмехнулась. — Мастерство — это когда ты можешь вылепить двадцать одинаковых мисок за день, и ни в одной не будет трещины после обжига. Мастерство — это знать, какая глина с какого склона холма не потрескается. Это не твоя забава. Это наш хлеб. Ты пришёл отнять у нас хлеб? Поиграть в ремесленника?
— Нет! Я... Я заплачу! — выпалил Георгий, хватаясь за единственное, что, как ему казалось, могло быть аргументом в его мире. — У меня есть деньги. Я заплачу за уроки.
Наступила тишина. Такая густая, что можно было слышать, как потрескивают угли в печи. Лицо Феодоры не изменилось, но в её глазах что-то погасло. Последняя тень возможности понять этого странного мальчика испарилась.
— Феодора, не будь слишком строга, — послышался мужской бас позади Георгия. — У нас почтенный гость.
Это был отец девочки. Мальчик его уже видел и не один раз: в основном по пути из гильдии ранним утром. Тогда, когда у Георгия начинаются занятия по фехтованию.
— Разве можно отказать тому, кто хочет освоить искусство?
— Вукол, узнай динат о том, что его сын здесь занимается крестьянской работой… Выпорют, — забеспокоилась женщина, понизив голос, но в нём зазвенела настоящая тревога. Она смотрела не на мужа, а на Георгия, будто уже видела его спину в кровавых рубцах.
Вукол приблизился. Он был не так высок, как казался из-за своего широкого плеча, но в его осанке была спокойная уверенность мастера, хозяина своего места. Он остановился рядом с женой, положил руку ей на плечо — жест одновременно успокаивающий и утверждающий его решение.
— А кто сказал, что он будет здесь заниматься? — спросил Вукол, и в его голосе появилась лёгкая, хитрая нотка. Он перевёл взгляд на Георгия, и его глаза, такие же пронзительные, как у жены, но без её ледяной отстранённости, изучали мальчика. — Он будет наблюдать. Сидеть в углу. Молчать. Смотреть. Руками работать не будет — господам руки пачкать не к лицу. А глазами… глазами смотреть не запретишь. И тунику ему изношенную дадим, чтобы стража не узнала.
Георгий почувствовал, как внутри что-то обрывается. Он хотел делать, а не смотреть! Он уже открыл рот, чтобы возразить, но Вукол продолжил, как будто читая его мысли: