— Но если будешь сидеть тихо, не мешать и не задавать глупых вопросов, то через неделю, может, и покажу, как правильно глину месить. Без оплаты. Просто… из любопытства. С моей стороны. Хочу посмотреть, хватит ли у отпрыска дината терпения просто сидеть и смотреть на чужой труд.
Это был не тот договор, о котором мечтал Георгий. Это была проверка. Унизительная и мудрая одновременно. Вукол предлагал ему не стать учеником, а быть мухой на стене. Наказанием и наградой в одном флаконе.
Феодора вздохнула, но уже не спорила. Она поняла замысел мужа: либо мальчик сбежит от скуки через день, либо… либо это любопытство окажется настоящим, и тогда — что ж, тогда видно будет. Это был безопасный, контролируемый эксперимент.
— И когда? — спросил Георгий, стараясь, чтобы голос не дрожал от обиды и разочарования.
— После полудня. Когда твои благородные занятия закончатся. На час. Не больше, — сказал Вукол. — Придёшь — садись там, в углу, на ту пустую кадку. Ни слова. Никому. Смотри. Понял?
Георгий кивнул. Это было не то, чего он хотел, но это была щель. Узкая, унизительная, но щель в стене, разделявшей их миры. Он сможет видеть Нику за работой. Видеть, как рождаются формы. Дышать этим воздухом.
— Понял, — сказал он тихо.
— И чтобы отец твой ни о чём не узнал, — добавила Феодора, и в её глазах снова вспыхнуло беспокойство. — Если разразится скандал, нам здесь жить, а не тебе. Мы для твоего отца — пыль. А пыль легко смести.
Это было правдой, горькой и неоспоримой. Георгий снова кивнул, чувствуя тяжесть этого секрета, который он теперь должен был нести.
— Завтра, — сказал Вукол, и это прозвучало как окончательное решение. — А теперь ступай. И запомни: ты здесь никто. Тень. Молчаливая тень.
Георгий повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его первоначальный порыв — стать учеником — был разбит вдребезги. Вместо этого он получил роль призрака, парии, которому позволено лишь наблюдать за жизнью из самого тёмного угла. Это было горько. Но, когда он вышел на солнечную улицу и глотнул знакомого воздуха своего квартала, в душе сквозь обиду пробилось странное чувство. Он добился своего. Он получил право вернуться. Маленькое, урезанное, условное — но право. И завтра, после полудня, он снова пересечёт незримую границу. Не как равный, даже не как ученик, а как тень. Но даже тени иногда видят то, что скрыто от глаз, стоящих на свету.
Когда Георгий покинул мастерскую, Феодора выглянув для осмотра улицы и убедившись, что юный господин ушел, повернулась к мужу.
— Зачем ты это сделал? — спросила она без упрёка, с усталым недоумением.
Вукол потянулся к кувшину с водой, отпил глоток.
— Потому что запретный плод сладок, жена. Лучше пусть приходит сюда, под наш присмотр, сидит тихо в углу и наглядится. Наглядится на наши мозоли, на пот, на серую глину под ногтями. Наскучается. Через неделю сам сбежит — и слава Богу. А если не сбежит… — он пожал плечами, — значит, в нём есть что-то, что стоит увидеть. И, может, нам стоит это увидеть первыми.
Он посмотрел на Нику, которая снова склонилась над своим кругом, но уже не напевала. Она слушала.
— А ещё, — тихо добавил Вукол, — он смотрит на нашу дочь не так, как смотрят господа на слуг. Он смотрит на мастера. И, по-моему, это заслуживает часа тишины в углу.
Феодора ничего не ответила. Она знала, что муж мудрее её в этом. Она защищала сердце дочери от потенциальной боли. Он же, возможно, пытался разглядеть в этом мальчике из другого мира не угрозу, а просто человека. И это было страшнее. Потому что люди могут ранить куда глубже, чем законы сословий.
Ника же тихо сидела, боясь сказать и слово. Он не заступился за нее и за него заступаться не должна. Но она слышала все и с нетерпением ждала завтра.
Следующим днем Георгий пришел, как и было обговорено — после полудня. Мальчик прибежал и уселся на кадку. Ночью он не мог сомкнуть глаз, чтобы хоть немного отдохнуть, поэтому здесь, в тени, Георгия окутала зевота. Неожиданно прибежала та самая девочка с медовыми глазами. Она сжала губы и отвернулась, делая вид, что очень занята рассматриванием своего маленького круга.
— Мой папа сейчас придет, — протягивая ему поношенную тунику, украдкой поглядывая на Георгия. — Это передала мама. Надевай.
— Спасибо! — Георгий взять грубую ткань. Она была толстой, простой, пахла дымом и мыльной золой. Его пальцы, привыкшие к тонкому льну и шерсти, неловко теребили грубые швы. Надевая тунику поверх своей тонкой рубахи, он чувствовал себя переодетым шпионом, чужим в собственной коже. Ткань была коротковата и сидела мешковато, но она делала его невидимкой — таким же серым и незаметным, как стены этой мастерской.