По происшествию нескольких месяцев Ника привыкла, что каждый день к ним домой прибегал этот мальчишка из богатой семьи. Он становился частью их маленькой мастерской — молчаливым, внимательным призраком в углу. Сначала она и сама вела себя как тень, избегая его взгляда, отвечая односложно. Мать наказывала: «Не заводи разговоров. Он не наш». Но привычка — страшная сила. А ещё — любопытство. Поначалу он просто сидел, и Ника чувствовала на себе его взгляд, странный и неуместный. Потом, через неделю, Вукол сдержал слово и дал ему первый урок — месить глину. Георгий делал это ужасно. Его тонкие, привыкшие держать перо пальцы не справлялись с вязкой массой. Глина липла к рукам комками, он пыхтел, краснел, а результат был похож на бесформенную лепёшку. Ника, наблюдая краем глаза, едва сдерживала смех. Но отец не смеялся. Он молча показывал снова и снова, его терпение было безграничным, как у скалы. И однажды, когда Георгий в очередной раз испортил партию, сгоряча швырнув ком в корыто, Ника не выдержала. Она подошла, молча встала рядом, взяла его неуклюжие руки в свои маленькие, ещё липкие от глины, и вложила между ладоней правильный ком.
— Не жми так, — прошептала она, почти не открывая рта. — Она живая. Её надо не ломать, а уговаривать. Папа меня так учил. — Её пальцы легли поверх его, мягко направляя движение. — Вот так. По кругу. Чувствуешь, как она поддаётся?
Георгий замер. Он чувствовал не глину. Он чувствовал тепло её рук, шершавую кожу на кончиках её пальцев, её дыхание у своего уха. В этот момент мир сузился до точки соприкосновения. И глина вдруг послушалась. Ком стал ровным, упругим шаром.
— Видишь? — она отпустила его руки и отступила. Для семилетней Ники это было как часть ее обыденной жизни, но не для Георгия… С того дня что-то изменилось. Лёд растаял. Они не стали друзьями в обычном смысле — слишком многое их разделяло. Но они стали... соучастниками. Молчаливыми сообщниками в этом маленьком бунте против правил их миров. Он начал задавать вопросы. Сначала Вуколу, с почтительным «мастер Вукол», о сортах глины, о температуре обжига, о глазури. Потом, осторожно, и ей.«Ника, а почему этот горшок треснул?» или «Эта краска такая яркая, это из той медной ржавчины?» Она отвечала осторожно, но по делу. Обнаружилось, что Георгий схватывает на лету. Однажды он принёс обломок старой амфоры, найденный в их саду, и они всей семьёй полчаса ломали голову, как добиться такого оттенка терракоты. В эти моменты границы стирались. Был мастер Вукол, подмастерье Ника и... любознательный ученик Георгий.
Феодора наблюдала за этим с растущей тревогой. Она видела, как дочь постепенно перестаёт смотреть на мальчика как на чужака. Как в её глазах, когда он наконец-то вытянул на круге ровную, хоть и кривоватую, стенку горшка, блеснула настоящая, невольная радость. Ей было боязно за пропасть между ними, что ее милейшая дочь привяжется к мальчику. Но дружба между этими двумя уже зарождалась и становилось сложнее ее прервать. У Ники впервые появился друг, который не просто зовет ее играть на улице, но и разделяет с ней ее жизнь.
Их разговоры, сначала осторожные и исключительно о деле, стали постепенно расширяться.
— А у тебя много книг? — спросила Ника как-то раз, когда он рассказывал о новом учителе-грамматике. Георгий кивнул.
— Да. Целый шкаф. Свитки и кодексы. Некоторые с картинками.
— Картинками? Какими? — её глаза округлились.
— Ну... Растения, звери, карты звёздного неба. И люди в старинных одеждах.
Ника замолчала, в её воображении уже рисовались эти чудеса. А Георгий, видя её интерес, на следующий день принёс то, на что осмелился — не книгу, а обрывок пергамента, на котором он сам, коряво, но старательно, срисовал с книги изображение дракона. Он сунул ей его в руки, когда Вукол отвернулся, и тут же покраснел, как маков цвет.
— Это... Из бестиария. Чудовище, — пробормотал он. Ника разглядывала рисунок с благоговейным ужасом и восторгом. Это была её первая «книга». Она спрятала пергамент в складках своего передника, и он стал её самой ценной тайной.
А однажды Георгий пришёл не после полудня, а поздно вечером, когда уже стемнело. Он был бледный, взволнованный, и в глазах его стояли слёзы гнева и унижения, которые он отчаянно сдерживал. Оказалось, отец устроил ему публичный разнос за небрежность в уроках фехтования. «Ты позоришь имя! Тебе место не с мечом, а с прялкой!» — кричал динат. Георгий не плакал. Он сел на свою кадку, сжал кулаки и уставился в земляной пол. Ника, увидев его таким, исчезла и вернулась с двумя ещё тёплыми лепёшками, которые мама пекла утром. Молча протянула одну ему. Он взял, не глядя, и стал есть, стиснув зубы, будто не хлеб разрывал, а свою обиду.
— Мой папа тоже иногда ругается, — тихо сказала Ника, садясь рядом на пол, не на кадку. — Когда я треснула самую большую амфору для заказа. Он тогда не говорил со мной весь день. Это было страшно. — Георгий поднял на неё глаза. В них был немой вопрос: «И что?» — А на следующий день он посадил меня за круг и сказал: «Ломать — не строить. Давай, теперь сделаем новую, лучше прежней». И мы сделали.
Это была не жалость. Это было понимание. Глупое, детское, но понимание: отцы бывают суровы. И боль от этого — общая. Георгий ничего не ответил. Но доел лепёшку, разжал кулаки и под конец вечера неуверенно улыбнулся, когда Ника, показывая ему готовую вазу, пошатнулась и чуть не уронила её, а он инстинктивно подхватил.