Феодора видела эти лепёшки, видела этот обмен взглядами. Сердце её сжималось всё сильнее. Она подошла к мужу, когда дети, да, она уже не могла думать о Георгии иначе, были заняты у печи.
— Вукол, это уже не игра. Она делится с ним хлебом. Он приносит ей свои рисунки, учит ее грамоте. Они стали близки. — Вукол, не отрываясь от проверки температуры в горне, вздохнул.
— Они стали людьми друг для друга, Феодора. Не господином и крестьянкой. Не динатом и плебсом. Просто... Георгием и Никой. Разве это плохо?
— Это опасно! — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучала паника. — Для неё! Когда это кончится — а это кончится, — ей будет в тысячу раз больнее, чем если бы он так и остался молчаливой тенью в углу!
— Может, и не кончится, — тихо сказал Вукол, наконец глядя на жену. В его глазах была странная, твёрдая надежда. — Посмотри на него. Он прибегает сюда не от скуки. Он здесь дышит полной грудью. Может, наш мир для него и есть настоящий. Дай ему шанс. Я вижу, он другой. — Феодора покачала головой. Она не верила в чудеса. Она верила в сословия, в пропасть, в неизбежность боли. Но и остановить уже ничего не могла. Дружба, тихая и крепкая, как корень, пустилась между их детьми. И вырвать её теперь можно было только с мясом и кровью сердца Ники.
А сами «дети» об этом не думали. Они жили в сегодняшнем дне. В совместной тайне — обрывке пергамента с драконом, спрятанном под черепицей на крыше. В общем смехе, когда Георгий впервые сам, без помощи, вынул из печи свой крошечный, корявый, но целый кувшинчик. В тихих разговорах о звёздах из книг и о том, какой оттенок даёт добавление толчёного малахита в глазурь. Их миры, такие разные, начали перетекать друг в друга, создавая третий, общий — маленькую, хрупкую вселенную мастерской, где он был не наследником Ласкарисов, а просто Георгием, а она — не дочерью гончара, а просто Никой, самым интересным человеком, которого он когда-либо встречал. И никто из них тогда ещё не знал, что эта вселенная, такая прочная в лучах закатного солнца, льющихся в дверь мастерской, была обречена. Их ждало время. Оно уже подкрадывалось к ним на цыпочках. Оно пряталось в тревожных разговорах взрослых об османах, в приказе отца Георгия чаще посещать военные учения. Оно дремало в том, как Вукол стал позже гасить печь и раньше запирать мастерскую, будто чувствуя, что эпоха мирного ремесла подходит к концу. И больше всего оно таилось в них самих — в новых, неловких чувствах, которые прорастали сквозь детскую дружбу.
***
1449 год.
Очередной весной Георгию исполнилось шестнадцать лет. Его плечи стали шире, голос — ниже. Он по-прежнему приходил в мастерскую, но теперь его взгляд, когда он смотрел на Нику, загоравшуюся у печи, становился длиннее и глубже. Он ловил себя на мысли, что наблюдает не только за её руками, творящими форму, но и за изгибом её шеи, за тем, как выбившиеся пряди волн прилипают ко лбу. И ему становилось странно и жарко внутри.
К Нике приближалось ее тринадцатилетие, которое выпадало на эту осень. Она уже не та семилетняя девочка, что учила его месить глину. В её движениях появилась новая грация, а в глазах — более осознанная грусть, когда она видела, как Георгий, понурившись, собирается уходить к своим «благородным» обязанностям. Она начала замечать, как он вырос, как стал сильнее, и её сердце, когда он случайно касался её руки, теперь билось чаще — не от страха, а от чего-то смутного и сладкого. Их разговоры стали тише, а паузы между словами — значительнее. Они всё ещё смеялись над его кривыми горшками, всё ещё спорили о рецептах глазури. Но теперь, когда их пальцы встречались на одном и том же куске глины, они оба замолкали, и воздух между ними становился густым, как невысказанная тайна.