— Привет, — это все, что смогла сказать, глядя на него.
— Я тебя разлюбил, — он смотрел ей в глаза и абсолютно спокойно, будто совершенно постороннему человеку, произнес эти слова. Хотя, теперь уже да, она ему никто.
— Как давно?
— Помнишь день рождения Михи? — Миша являлся лучшим другом Максима, они были друзьями почти с пеленок. Вероника доверяла другу своего парня.
— Да, оно было неделю назад, — в её горле встал ком.
— Там я и понял, что больше не люблю тебя. — Макс стоял и рассматривал гирлянду, что пустили по молодым елям, стоящих в сквере.
— Кто она?
— Что? — он усмехнулся, будто она сказала бред, но его глаза внезапно загорелись от счастья. — Это не из-за девушки.
— Не ври! — голос Вероники окончательно сорвался. — Не ври хотя бы себе! Невозможно разлюбить человека за неделю. Особенно тому, кому ты клялся во всем. Причина в девушке.
— Ты ненормальная? Нет, не в девушке. Просто я тебя не люблю, понимаешь? — Она просто стояла и смотрела на него, понимая, что тушь сейчас потекла, а нос покраснел. Это было больно. Как ножом по сердцу, будто его просто порубили на кусочки. А его взгляд говорил о безразличии.
— Ты и не любил, — голос её был плоским, как лед на луже. Он пожал плечами, его взгляд скользнул по гирляндам, будто её слова были не важнее погоды.
— Любовь — это для кино, Ника. Нам было... удобно. Ты была предсказуема. Мне это нравилось. А теперь нет. — Он наконец посмотрел на неё, но в его глазах не было ненависти. Там была пустота. Та самая, из-за которой у Вероники внутри всё оборвалось. Его не нужно было ненавидеть, чтобы причинить боль. Достаточно было перестать замечать.
— Нет.
— Что «нет»? Не люблю недосказанность, которую ты обожаешь, — Максим гулко фыркнул и отвел глаза в сторону.
— Вероника. Не Ника. Ты утратил сегодня возможность так меня называть. — Она произнесла это монотонно, почти в пустоту. В ту самую, с которой ее, уже бывший, парень смотрел.
— О’кей, Ве-ро-ни-ка, — он сделал акцент на имени девушки, будто издеваясь. — Все равно не желаю вести с тобой дальше диалог. У меня дела. — Максим собирался развернуться на пятках, но Вероника быстрее подала голос:
— Передавай новой девушке, что я желаю вам счастья. Прощай и спасибо за все. — И только после этого первой покинула сквер. Это конец. Вероника была уверена, что он встретил другую. Пусть будет счастлив. А ей больше ничего не хотелось. Она была всегда одна, никому не нужна. Для родителей она плохая, что ни разу не слышала от родной матери слов любви. Отец, после того, как ушел, ни разу не связался с ней. Теперь и человеку, которому она отдавала любовь, которую недополучила, она больше не нужна. Именно поэтому в её голове всегда были такие паршивые мысли о суициде, а также попытки. Хотя она бы не назвала это попытками, так, обычный селфхарм. Хоть у Вероники и была подруга, Настя, которой было не все равно, но близко не хотелось ее подпускать, чтобы не было больно. На этот раз, никто не узнает и не увидит, что у неё на душе. Список предателей был готов: отец, мать, а теперь еще и он. В полном тумане мыслей она шла до дома, брела и витала в своих мыслях, рассуждениях. Было плевать, что прохожие могли посмотреть как-то не так. Какая им вообще разница, что у меня произошло? Пусть катятся к чертям собачьим и отмечают свой поганый новый год! Перед глазами Вероники открывались картины, где дети катаются на снежных горках, а все молодые и взрослые идут по домам с огромными пакетами покупок к праздничному столу. Город ликовал вокруг; от какого-то подъезда пахло жареной курицей и мандаринами — запах чужого, нормального праздника, от которого еще более тошно. Вероника шла, чувствуя, как внутри, за ребрами, растет и звенит пустота. Холодная, абсолютная, как космос. Казалось, если кто-то крикнет рядом, эхо отзовется именно оттуда, из этой внутренней пропасти. Квартира встретила её гулким эхо. Настя уехала еще неделю назад к своим родителям в соседний город на все каникулы. Она это сделала для того, чтобы не мешать своей подруге проводить время со своим парнем. Но кто же знал, что по итогу Вероника останется одна… Поэтому, возможно, ей так лучше. Она прошла в гостиную, включила телевизор для фона, а сама отправилась в ванную, чтобы смыть косметику и это состояние, которое давило изнутри. Взглянув на себя в зеркало Вероника поняла, что выглядит еще хуже, чем обычно: разводы от туши уже обрамляли подбородок, а нос был невероятно красный — не понятно это от мороза или от слез, а глаза были опухшие, что на утро она вряд ли сможет вообще их открыть. Отвратительна. Вероника посмотрела еще раз в свое отражение, а затем достала из ящика под раковиной маленькое лезвие: она уже привыкла прятать так, чтобы никто не мог найти. Всего раз. Быстро. А потом станет легче. Она никогда не смотрела на то, как режет свои руки, лучше смотреть на свое лицо в этот момент, иначе можно замешкаться и передумать это делать. Боль была острой и чистой, как щелчок. И — о чудо — непрерывный, мучительный рой мыслей «недостаточно», «не справилась», «бросили» на мгновение стих. Осталось только ясное, чистое жжение на коже. И благословенная, оглушительная тишина в голове. Та самая, которую она искала в каждом обезболивающем и алкоголе, а нашла тут, в лезвии. Вероника включила ледяную воду в кране и подставила под нее запястье левой руки. Хорошо. Она подержала руку еще минуты две под водой, а затем выключила. Холодная вода помогала остановить кровь, чтобы не испачкать ничего. После этого Вероника решила позвонить маме, чтобы узнать как у той дела. Но разговор с матерью стал финальным пинком. Голос в трубке, полный раздражения: «И что ты теперь будешь делать? Опять будешь ныть, как и всегда, когда что-то идет не по-твоему?» Вероника бросила трубку, прижав ладони к ушам. Нет, мама, это ты любишь ныть. Её трясло. Она ненавидела всех. И больше всего — себя. Свою неспособность быть любимой, свою вечную неправильность. Возникло еще раз желание пойти в ванную, но она налила себе шампанского, купленного для двоих, и села перед телевизором. За пять минут до боя курантов на телефон пришло его сообщение: «Прости, я желаю найти тебе счастье. С новым годом.» Вероника ответила «Спасибо» и «Будь счастлив», чувствуя, как эти слова проваливаются в ту же внутреннюю пустоту. Бой курантов прозвучал громко и пафосно. Президент говорил о надежде. Вероника подняла бокал к экрану.