— Но что ты ему сказал?
— Он — трус. Я ему просто сказал, что на здании есть камеры. Ну и припугнул немного.
— Припугнул? — Вероника вопросительно подняла бровь.
— Да. А теперь тебе пора. Настя ждет. Беги.
Вероника подалась порыву и обняла Георгия, прошептав ему: «Спасибо». А затем покинула здание библиотеки. Настя ее крепко обняла и они, как обычно, под руку отправились домой.
Поздним вечером Вероника достала из коробки кольцо. Настя была занята своим дипломом, а потом и вовсе уснула очень рано.
— Что мне с тобой делать? — спросила она у кольца.
Это был риторический вопрос. На самом деле всего было два варианта: рассказать Георгию или же отдать его в антикварную лавку безвозвратно.
Ты связано с Георгием. Ты — его прошлое. Но почему ты у меня? Почему именно я?
ГЛАВА XV
1449 год.
Лето выдалось невероятно жарким и засушливым. Колодцы в окрестностях и мелкие ручьи обмелели, и даже в городских цистернах вода стала мутной, с горьковатым привкусом, а трава за стенами была выжжена палящим солнцем. Скотоводам пришлось особенно туго: кормить животных было нечем, и уже в середине лета потянулись на бойню тощие стада. Радовала только вечерняя прохлада, которая приходила после столь жарких дней. В начале осени крестьяне пожинали плоды засушливого лета: скудный урожай едва позволял прокормить семьи и заплатить налоги. В городе хлеб дорожал с каждым днем — сперва это почувствовала беднота в кварталах у Золотых ворот, затем тревога добралась до домов знати: даже у них на столах вместо привычного пшеничного хлеба все чаще появлялся ячменный или, того хуже, лепешки из отрубей. Это было первое лето нового василевса, Константина. Все ждали чуда, но сама природа ясно давала понять, что чуда не будет.
Ника, как обычно, сидела за гончарным кругом и наблюдала за городской суетой. Соседская женщина опять причитала о том, что цистерны зловонят. Мы все это знали. Ника перевела взгляд на малышей, играющих на улице, в груди защемило от осознания, что в это беззаботное детство она уже не вернется. Отец отправился в гильдию, а мама замешивала краску для новой партии ваз.
— Ника, — окликнула мама. — Завтра твоя тринадцатая осень. Ты станешь взрослой.
— Да, мама.
Это означало только одно — ее ближайшее время сосватают и выдадут замуж. Ника еще раз посмотрела на детей, что играли на улице, а потом вспомнила о нем. О Георгии. Нет, он сын дината… Возможно, ему уже даже нашли невесту. Такую же знатную, как и он.
— И, будь добра, не водись с этим сыном. Он тебе не друг. Запомни — он наш господин.
Ника промолчала, лишь сдавленно кивнув головой, а потом снова принялась работать за гончарным кругом. Мысли кружились вокруг Георгия. Его отношения к ней. К тому, что в ней он не видел просто гончарную дочь, а именно ее. Нику. Он не был похож на будущего господина, коим являлся его отец — властным и холодным. Георгий же, наоборот, был первым и единственным другом, с которым они учились тому, чего не знали: Ника — грамоте, а он — ремеслу.
Но она понимала, что этой весной, когда другу исполнилось шестнадцать, ее взгляды на него стали другие. Ей нравилось наблюдать за ним во время работы, разглядывать каждую ресничку, даже те, что выпадали и лежали на его щеках. И, когда он замечал это, Ника чувствовала, как щеки пылали и во рту становилось очень сухо. Она видела то, как мама с папой смотрят друг на друга. И Ника поглядывала на Георгия также. Она это чувствовала. Эти неловкие попытки запомнить каждое изменение его лица, легкую щетину, которая с каждым разом становилась более явной.
— Ника! — прямо возле уха послышался чуть басистый голос. По спине девушки пробежали мурашки. Георгий показался со стороны левого плеча и был невероятно близко к Нике. От неожиданности ее глаза были распахнуты, но она успела пробежаться взглядом по его лицу. Мы виделись два дня назад, а он словно стал старше.
Ника улыбнулась и посмотрела в сторону мамы, пока Георгий обходил небольшую оградку, чтобы занять свое место ученика. Женщина лишь недовольно покачала головой, густо уставившись на свою дочь. Да, мама, я знаю о чем ты.