Когда она подошла к воротам, она увидела его. Тьягу стоял в саду у старого, замшелого фонтана и смотрел на увядающие розы. Он был так неподвижен, что в сгущающихся сумерках его можно было принять за одну из статуй. И в его фигуре было столько одиночества, что у Лары болезненно сжалось сердце.
«Он хрупкий», — прозвучали в её голове слова Катарины.
Лара посмотрела на него, на его идеальный, холодный профиль, и подумала, что Катарина ошибается. Он не был хрупким. Он был закован в лёд. И она, Элара Вэнс, чужачка из другого мира, только что решила, что растопит этот лёд. Или погибнет, пытаясь.
Глава 8. Бумажные призраки
Встреча с Катариной подействовала на Лару как катализатор. Вежливая угроза, завуалированная под заботу, лишь укрепила её решимость. Она больше не сомневалась: Катарина была не союзницей Тьягу, а его тюремщицей, тщательно оберегающей клетку из одиночества и печали, в которой он жил. И если Лара хотела достучаться до узника, ей нужно было найти способ обойти стража.
Прямой конфликт был бесполезен. Против уверенной в своей правоте «хозяйки положения» у неё не было шансов. Нужно было действовать тоньше. Ей нужен был предлог, чтобы проводить больше времени с Тьягу, чтобы он начал видеть в ней не просто наёмного работника, а человека. И этот предлог лежал на пыльных полках библиотеки.
На следующее утро, после очередного молчаливого завтрака, она не пошла в галерею. Вместо этого она дождалась Тьягу в холле. Он спускался по лестнице, и в утреннем свете, падающем из высокого окна, его фигура казалась почти прозрачной.
— Мистер де Алмейда, — обратилась к нему Лара, стараясь, чтобы её голос звучал ровно и профессионально. — У меня к вам просьба.
Он остановился на последней ступеньке, его светлые глаза бесстрастно изучали её.
— Для точной датировки пигментов и техники письма мне необходимо изучить семейные архивы. Записи о расходах, контракты с художниками, личные письма того периода… всё, что может пролить свет на историю создания фресок. Без этого моя работа будет… неполной.
Она намеренно выбрала такую формулировку. Она не просила разрешения раскрыть тайну. Она просила помощи в выполнении его же заказа, апеллируя к его перфекционизму, который должен был быть у человека, так ревностно охраняющего своё наследие.
Тьягу молчал несколько долгих секунд, взвешивая её слова. Лара видела, как в его глазах идёт борьба. Он не доверял ей. Но её логика была безупречна с профессиональной точки зрения.
— Архивы в беспорядке, — наконец произнёс он. — Многое утеряно.
— Я готова потратить на это своё время. Я буду очень осторожна. Это часть моей работы.
Он снова замолчал, а затем едва заметно кивнул.
— Хорошо. Я покажу вам, где искать. Но я буду присутствовать. Чтобы… помочь вам со старым португальским.
Лара едва сдержала торжествующую улыбку. Это было больше, чем она ожидала. Он не просто дал разрешение. Он согласился быть рядом.
Они снова вошли в библиотеку. Но на этот раз атмосфера была другой. Это было уже не тайное вторжение, а почти законное исследование. Тьягу провёл её к дальним стеллажам, которые она не осмелилась трогать в прошлый раз. Там, в больших кожаных папках и деревянных ящиках, хранились разрозненные бумаги семьи де Алмейда за последние триста лет.
Их совместная работа началась.
Это было странно и почти нереально. Они сидели за огромным столом, друг напротив друга, разделённые стопками пожелтевших документов. Воздух был наполнен шелестом пергамента и тихим, почти музыкальным голосом Тьягу, когда он переводил для неё особенно сложные пассажи. Он держался отстранённо, его тон был сугубо деловым, но Лара чувствовала, как невидимая стена между ними медленно, миллиметр за миллиметром, даёт трещины.
Она наблюдала за ним исподтишка. За его длинными, аристократическими пальцами, осторожно переворачивающими хрупкие листы. За тем, как он хмурился, разбирая выцветшие чернила. За тем, как иногда в его глазах появлялась тень эмоции, когда он натыкался на строки, написанные кем-то из его давно умерших предков. В эти моменты он переставал быть «Сумеречным Светом», мифическим существом из деревенских легенд, и становился просто последним представителем древнего рода, вынужденным в одиночку нести груз его истории.