Лара стиснула зубы. «Хрупкая американская барышня».
— С мисс Вэнс всё в полном порядке, — отчеканил Тьягу. — Она отдыхает. И я просил бы её не беспокоить.
— О, я и не собиралась! — воскликнула Катарина. — Я пришла к тебе. Я привезла тебе тот самый портвейн из долины Дору, который ты любишь. Мы могли бы выпить по бокалу. Поговорить. Как в старые добрые времена.
Это была откровенная попытка вернуть всё на круги своя, вытеснить Лару из их мира, снова замкнуть Тьягу в привычном кругу её опеки.
— Я занят, Катарина, — его тон не оставлял места для дискуссий.
— Занят? — она обиженно вскинула брови. — Чем же? Развлечением своей новой игрушки? Тьягу, опомнись! Это уже не смешно. Эти твои увлечения… они ни к чему хорошему не приводят. Ты же знаешь. Этот дом не терпит чужаков. Он их ломает. Или ты забыл, что случилось с тем поэтом из Лиссабона?
Тьягу сделал шаг к ней, и Лара, даже находясь наверху, почувствовала волну холодной ярости, исходящей от него.
— Уходи, Катарина, — сказал он очень тихо, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в крике. — Элара — моя гостья. И она находится под моей защитой. А мои дела тебя больше не касаются.
Катарина отступила, её лицо побледнело. Она поняла, что проиграла. Что её привычная власть над ним исчезла.
— Как скажешь, — процедила она сквозь зубы. — Но запомни, Тьягу. Некоторые вещи лучше не трогать. Некоторые двери лучше не открывать. Это может плохо кончиться. Для всех.
С этими словами она развернулась и вышла, хлопнув дверью.
Тьягу несколько секунд стоял неподвижно, глядя на закрытую дверь. Затем он медленно поднял голову и посмотрел прямо наверх, на ту щель, из которой за ним наблюдала Лара. Он знал, что она там.
Когда он вернулся в комнату, его лицо было мрачнее тучи.
— Теперь ты понимаешь? — сказал он. — Враги не только внутри.
Лара кивнула.
— Да. И поэтому мы не можем больше ждать.
Она подошла к нему и решительно посмотрела ему в глаза.
— Доставай дневник. Мы дочитаем его. Сейчас же.
Глава 20. Сердце из чёрного камня
Её требование, брошенное в лицо вековой безнадёжности, не встретило сопротивления. Тьягу смотрел на неё долго, и в его взгляде она увидела нечто новое — фатальную решимость человека, которому больше нечего терять. Он молча кивнул.
Он не повёл её в холодную, официальную библиотеку. Вместо этого он бесшумно вышел из комнаты и вернулся через несколько минут, держа в руках перламутровую шкатулку. Он не сел в кресло напротив, а опустился на край кровати рядом с ней, так близко, что она чувствовала холод, исходящий от него. Этот холод больше не пугал. Он стал частью их общей реальности, почти интимной деталью их странного союза.
Тьягу открыл шкатулку, достал дневник и, найдя нужную страницу, приготовился читать. Свет от единственной лампы падал на его бледное, сосредоточенное лицо, превращая его в живую готическую скульптуру.
— Ты уверена? — спросил он в последний раз, его голос был тихим. — Пути назад уже не будет.
— Я никогда не была так уверена ни в чём, — ответила Лара, и её твёрдость, казалось, придала сил и ему.
Он начал читать. Голос его был ровным, но Лара слышала в нём подавляемое напряжение. Они миновали несколько страниц, описывающих отчаяние Инес, её безуспешные попытки достучаться до мужа. А затем тон дневника изменился. Он стал более отрывистым, испуганным, словно Инес писала урывками, боясь, что её застанут.
*«15 июня. Он больше не выходит из дома. Говорит, что солнечный свет причиняет ему боль, обжигает кожу. Он целыми днями сидит в самой тёмной комнате, в библиотеке, и смотрит в одну точку. Я приношу ему еду, но он почти не ест. Он исхудал, его глаза запали и горят нездешним, лихорадочным огнём. А камень… он всё время держит его в руке. Перебирает пальцами, словно молится ему. Иногда мне кажется, что я слышу, как он шепчется с ним. Или камень шепчется с ним»*.
Тьягу остановился, сглотнув. Лара осторожно накрыла его руку, державшую дневник, своей. Его кожа была ледяной, но он не отстранился. Он лишь крепче сжал её ладонь, черпая в этом прикосновении силы.
*«30 июня. Сегодня ночью я проснулась от холода. Вашку стоял у окна, глядя на луну. Он был без рубашки. И я увидела… Боже, я не знаю, как описать это. Его кожа… она светилась. Неярко, как гнилушки в лесу. Бледным, мертвенным, серебристым светом. И этот свет исходил от камня на его груди, расходясь по телу тонкими, как паутина, прожилками. Я притворилась спящей, умирая от ужаса. Это не болезнь. Это нечто худшее. Что-то вошло в него там, за океаном. И оно медленно вытесняет его душу, занимая её место»*.