— Тот день, когда Вашку уплыл? — предположила Лара.
— Или тот, когда он вернулся, — сказал Тьягу.
Лара снова посмотрела на астролябию. И она увидела то, чего не заметила раньше. На одном из вращающихся дисков, на шкале месяцев, была крошечная, почти незаметная царапина, сделанная, очевидно, позже. Она была напротив даты — 12 мая. День, когда Инес ждала возвращения мужа.
— Есть, — прошептала она.
Осторожно, следуя инструкциям Тьягу, она начала выставлять диски и линейки астролябии в положение, соответствующее этой дате и времени заката, как писала Инес в дневнике. Когда последний диск встал на место с тихим щелчком, произошло нечто невероятное. Астролябия в её руках начала теплеть. Из холодной металлической вещицы она превратилась в нечто живое. По бронзовой поверхности побежали золотистые искорки, и от неё пошло слабое, низкое гудение.
— Она работает, — выдохнула Лара.
Она медленно, с замиранием сердца, подняла светящийся артефакт и поднесла его к стене, к лицу плачущей Леонор.
И стена отозвалась.
В том месте, куда был направлен свет астролябии, фреска начала меняться. Тусклые коричневые и серые тона скорби задрожали, как изображение на нагретом воздухе. Краска не осыпалась. Она, казалось, таяла, становясь прозрачной. И из-под неё, как весенний цветок из-под снега, начали проступать другие, яркие, живые цвета. Ультрамарин, киноварь, золото….
На стене, вытесняя образ скорби, проступало другое лицо. Лицо той же женщины, Леонор, но не плачущей. Она улыбалась. Её голова была запрокинута в счастливом смехе, а глаза сияли любовью.
Глава 30. Симфония против скорби
Краски оживали. Это было единственное слово, которым Лара, профессиональный реставратор, могла описать это чудо. Прямо на её глазах тусклый, мёртвый слой коричневой краски таял, как весенний снег, и из-под него проступала жизнь. Сияющий ультрамарин платья, тёплая киноварь лент в волосах, жидкое золото вышивки. И лицо… Боже, это было лицо живой, счастливой женщины. Нежный румянец на щеках, лукавые искорки в глазах, губы, изогнутые в смеющейся, дразнящей улыбке. Это была Леонор до трагедии. Леонор, которую любил Вашку.
Тьягу смотрел на неё, не дыша. Он не двигался, он, казалось, превратился в одну из статуй в собственном саду. Лара видела, как в его прозрачных глазах отражается сияние фрески, и на одно короткое мгновение его вечная бледность отступила, а на щеках проступил едва заметный румянец, словно он согревался в лучах чужого, двухсотлетнего счастья. Он смотрел на неё, на настоящую Леонор, не как на портрет, а как на давно потерянную сестру, как на доказательство того, что в истории его семьи была не только боль.
Радость была недолгой.
Не прошло и минуты, как галерею накрыла новая волна холода. Гораздо более сильная и яростная, чем прежде. Это был не плач. Это был рёв раненого, взбешённого зверя. Шёпот, витавший в воздухе, превратился в гневный, шипящий хор, который бил по ушам, пытаясь пробиться в сознание.
И фреска начала умирать.
Яркие пигменты задрожали, начали меркнуть, бледнеть, словно акварель, на которую пролили воду. Сияющий ультрамарин снова становился грязно-коричневым. Золото вышивки тускнело, превращаясь в цвет увядшей листвы. Улыбка на лице Леонор начала таять, оплывать, искажаться. Счастливые глаза затягивала пелена скорби. Лара с ужасом наблюдала, как поверх живого, сияющего лица проступает прежняя маска окаменевшего горя. Слой печали, словно вязкая смола, снова заливал и скрывал под собой короткий миг счастья. Улыбка утонула в скорби.
Астролябия в руках Лары погасла и снова стала просто куском холодного металла.
— Он не даёт, — прошептал Тьягу. Его голос был полон разочарования и, вместе с тем, нового понимания. — Он слишком силён. Один голос радости не может заглушить хор скорби, который поёт здесь уже два века.
Лара опустила бесполезный артефакт. Она не чувствовала поражения. Наоборот, её разум работал с лихорадочной ясностью.
— Значит, нам нужна не одна нота. Нам нужна целая мелодия, — сказала она, глядя на снова мёртвую фреску. — Нам нужна симфония. Все три ключа должны прозвучать одновременно, чтобы их резонанс был достаточно сильным, чтобы окончательно разрушить слой печали и освободить истинное эхо.
Тьягу посмотрел на неё, и в его глазах, несмотря на только что пережитую неудачу, горел огонь. Впервые они не просто реагировали на действия дома. Они поняли его механику. Они нашли слабое место в его броне.
— Дневник, — коротко сказала Лара.