Он был там. Ждал её прямо за воротами, на аллее. Он не стоял неподвижно, как обычно. Он мерил шагами гравий, и в его движениях была лихорадочная, нервная энергия. Когда он увидел её, он бросился навстречу.
Лара вбежала на территорию поместья, и ворота за её спиной так же беззвучно закрылись. В следующую секунду она оказалась в его объятиях. Он схватил её за плечи, его холодные пальцы впились в её куртку.
— Ты цела? — выдохнул он, заглядывая ей в глаза. На его лице был написан такой страх, такая мука от собственного бессилия, что у неё перехватило дыхание.
— Да, — прошептала она. — Кажется, да.
И тогда он прижал её к себе. Это не был нежный поцелуй или романтическое объятие. Это был отчаянный, почти яростный жест. Он обнимал её так, словно хотел спрятать её внутри себя, защитить от всего мира, от теней, которые теперь охотились за ней. Он уткнулся лицом в её волосы, и она почувствовала, как дрожит его тело. Он не был холодным. Он был живым. И он был до смерти напуган. Не за себя. За неё.
Глава 33. Симфония дисгармонии
Он отпустил её не сразу. Его объятия, отчаянные и собственнические, были безмолвным признанием того, как сильно он боялся её потерять. Когда он наконец отступил на шаг, его лицо снова стало непроницаемым, но Лара научилась читать за этой маской. Тревога в его глазах никуда не делась.
— Ты уверена, что за тобой не было хвоста? — спросил он, и его голос был жёстким от сдерживаемых эмоций.
— Уверена, — твёрдо ответила она. — Я сделала всё, как ты сказал.
Они вошли в дом. Тишина и полумрак поместья, которые ещё вчера казались ей гнетущими, теперь ощущались как спасительная гавань. Здесь, в его мире, она была в безопасности. По крайней мере, от внешних врагов. Внутренний враг — сам дом — молчал, затаившись после недавней битвы.
В кабинете Тьягу первым делом подошёл к сейфу и проверил, на месте ли камень. Убедившись, что всё в порядке, он повернулся к Ларе.
— Показывай, — сказал он.
Лара достала свой телефон и открыла фотографии нотной рукописи. Изображения были чёткими. Они сели рядом у камина, и Лара передала ему телефон. Тьягу начал внимательно изучать ноты, его длинные пальцы скользили по экрану.
— Я плохо разбираюсь в музыке, — призналась Лара. — Для меня это просто набор значков.
— Моя мать настаивала на уроках музыки, — глухо сказал он. — Она говорила, что это единственный язык, который иногда может понять даже Бог. Я не очень хороший ученик, но основы помню.
Он несколько минут молча изучал рукопись, его губы беззвучно шевелились, словно он пытался пропеть мелодию про себя.
— Это… странно, — наконец сказал он. — Это гимн, но в нём нет благоговения. Он полон… тоски. Очень красивая, но очень печальная мелодия. И в ней есть повторяющийся мотив, который кажется неправильным. Дисгармоничным. Словно автор намеренно вставил в неё ноту, которая режет слух.
Лара придвинулась ближе, глядя на экран.
— Это может быть ключ? — предположила она. — Как царапина на астролябии?
— Возможно, — он увеличил изображение. — «Мелодия, рождённая в сердце горы». Это не просто мелодия. Это код.
В этот момент в их общем уединении появился третий. Беззвучная, как всегда, в дверях кабинета материализовалась Элвира. Она держала в руках поднос с чаем и сэндвичами. Ни она, ни Тьягу не сказали ни слова. Она просто поставила поднос на низкий столик, поклонилась и так же бесшумно исчезла. Но Лара поймала её взгляд. В тёмных, непроницаемых глазах старой экономки на долю секунды мелькнуло что-то похожее на… одобрение? Словно она, молчаливая хранительница этого дома, наконец приняла её.
— Нам нужно её услышать, — сказала Лара, когда они остались одни. — Мы не можем просто приложить телефон к стене.
— В музыкальной гостиной есть старый клавесин, — сказал Тьягу. — Он расстроен, но для того, чтобы понять мелодию, его хватит.
Музыкальная гостиная, в которой Лара ещё не была, оказалась светлой и просторной комнатой с высокими окнами, выходившими в сад. В центре, покрытый слоем пыли, стоял изящный клавесин с рассохшейся крышкой. Тьягу сел за него и осторожно, одним пальцем, коснулся клавиши. Раздался тихий, дребезжащий, но чистый звук.
Тьягу поставил перед собой телефон с изображением нот и начал играть. Он играл медленно, неуверенно, часто ошибаясь и возвращаясь. Но по мере того, как его пальцы вспоминали давно забытые навыки, из-под них начала рождаться мелодия.
И Тьягу был прав. Она была невероятно красивой и душераздирающе печальной. Это была музыка осени, музыка увядания, музыка прощания. Она идеально подходила этому дому, его атмосфере вечной скорби.