— Другого шанса у нас не будет, — твёрдо ответила она. — Либо сейчас, либо никогда.
Дверь снова содрогнулась, и в ней появилась трещина.
Тьягу посмотрел на фреску, на скорбное лицо Леонор. Затем на астролябию в руках Лары, на рукопись, на сапфир в своей ладони. И принял решение.
— Хорошо, — сказал он. — Делаем.
Он взял у неё рукопись и прислонил её к стене рядом с фреской. Астролябию он вернул ей.
— Выставляй дату. Как в прошлый раз.
— А мелодия? — спросила Лара. — Элвиры нет, никто не сыграет.
— Сыграет, — сказал Тьягу, и его глаза странно блеснули. — Я заставлю петь сами стены.
Он приложил свободную руку к фреске.
— Готовься, — сказал он. — Сейчас будет очень громко.
Глава 39. Симфония света
Дверь содрогнулась снова, и по ней пошла ещё одна глубокая трещина. Дерево стонало, готовое сдаться. Времени не было. Страха тоже — его вытеснил ледяной, звенящий адреналин.
— Сейчас! — крикнул Тьягу.
Лара, не раздумывая, начала выставлять диски астролябии. Её пальцы, привыкшие к тонкой работе реставратора, двигались с механической точностью, выставляя дату и время — 12 мая, закат. В тот самый момент, когда она зафиксировала последнюю шкалу, астролябия в её руках вспыхнула знакомым, тёплым золотистым светом, направляя луч на фреску.
Первая нота прозвучала.
Одновременно с этим Тьягу прижал ладонь к стене рядом с фреской. Он закрыл глаза. Всё его тело напряглось, как натянутая струна.
— Мелодия… — прошептал он, и это слово было обращено не к Ларе, а к самому дому, к его каменному сердцу.
И дом ответил.
Это была не музыка клавесина. Это был гул, рождённый в самых недрах земли. Низкий, вибрирующий, он шёл от стен, от пола, от потолка. Камни пели. Древние, покрытые штукатуркой и краской, они резонировали, подчиняясь его воле. Он вливал в них свою собственную суть, свою призрачную энергию, заставляя их вибрировать в той самой тональности, что была зашифрована в рукописи брата Матео. Печальная, прекрасная мелодия «Гимна для потерянного света» заполнила галерею, сотканная не из звуков, а из дрожи самого мироздания.
Вторая нота прозвучала.
Лара смотрела на Тьягу, и её сердце сжималось от ужаса и восхищения. Он сжигал себя. Она видела, как серебристое сияние, его жизненная сила, утекает из него, впитываясь в стены, становясь музыкой. Он становился прозрачнее, призрачнее, но его лицо было полно яростной, непреклонной решимости.
И тогда он сделал последний шаг. Он поднял руку с сапфиром и с силой прижал камень к самому центру фрески — к сердцу плачущей Леонор.
Третья нота. Финальный аккорд.
В тот момент, когда тёплый, сияющий камень коснулся холодной, скорбной стены, галерею залил свет.
Это был не просто свет. Это была симфония света. Золотой луч астролябии, символизирующий знание и время, переплёлся с голубым сиянием сапфира, несущим в себе чистую любовь. И оба этих луча легли на вибрирующий, поющий холст стен, создавая невероятный, ослепительный резонанс.
Маска скорби на фреске не просто растаяла, как в прошлый раз. Она раскололась. С сухим, похожим на треск тонкого стекла звуком, слой тёмной, вековой печали осыпался, как пепел, обнажая то, что было под ним. Изображение смеющейся, счастливой Леонор вспыхнуло с такой силой, что на мгновение ослепило Лару.
Но это было не просто изображение. Из стены хлынула волна. Волна чистой, незамутнённой радости. Она была почти физически ощутимой, как порыв тёплого летнего ветра. Она смыла с галереи холод, затхлость, запах увядающих роз и тлена. Воздух наполнился ароматом цветущего миндаля и морского бриза.
Эта волна выплеснулась за пределы галереи. Грохот битвы в главном холле стих. Яростные крики теней Ордена сменились шипением боли. Чистая, светлая энергия любви была для них ядом, кислотой, которая обжигала их тёмную сущность. Призрачная армия Тьягу, исполнив свой долг, растаяла, вернувшись в лоно времени.
Лара смотрела на Тьягу. Он стоял, всё ещё прижимая руку к стене, но он изменился. Проклятие, веками питавшееся горем этого дома, лишилось своего источника. Якорь скорби был сорван. Серебристое, болезненное мерцание под его кожей угасло. Совсем.
Тепло.
Настоящее, живое тепло, которого он не чувствовал двести лет. Оно растекалось по его венам, вытесняя вековой холод. Он опустил руку, и его ладонь, всегда бывшая ледяной, была тёплой. Он с изумлением посмотрел на неё, а потом на Лару. И в его глазах, больше не пустых и не призрачных, а просто светло-серых, человеческих, стояли слёзы. Слёзы шока и освобождения.