— Степка, там лепешка в мешке, тащи сюда и ружье тащи. Быстрей, быстрей, время не ждет.
Когда Степка вернулся с ружьем и хлебом, Ваницкий подступил к нему:
— Запомни место, где мы с тобой золото закопали. Запомнишь?
— Ха! Через год завяжи глаза — разом найду.
— Еще осмотрись. Внимательно осмотрись. Может, придется не через год, а через два отыскать это место. Может быть, через пять.
— Пять? Ха! Степке не веришь?
— Верю. Вставай сюда. Между нами яма. В ней золото. Берись за ружье.
Степка понял все. Подтянулся, стал выше ростом, снял рукавицы, шапку и взялся одной рукой за приклад, другой за ствол. Ваницкий также. Ружье между ними лежит на руках, параллельно земле.
— Повторяй за мной, — приказал Ваницкий. — Это ружье теперь будет твое.
— Это ружье теперь будет твое.
— Это ружье я дарю тебе, Степка, над могилой, где спрятано золото.
— Это ружье я дарю тебе, Степка, над могилой, где спрятано золото.
— Пусть застрелит тебя это ружье, если ты обманешь Аркашку Ваницкого, если скажешь хоть кому-нибудь про золото.
— Пусть застрелит меня… ружье… — Степка мелко дрожал, — если я обману Аркашку Ванисски, скажу хоть… Марье-то можно?
— И Марье — ни слова, — рубанул Ваницкий.
— И Марье ни слова, — повторил Степка.
— Про это золото.
— Про это золото. Все?
— Нет. Дай твою трубку. Если я пришлю тебе эту трубку, ты покажешь золото. Понял?
— Если ты пришлешь эту трубку? Понял. Тогда покажу.
Ваницкий отдал ружье Степке, затем протянул ему половину ячменной лепешки, вторую половину стал жевать сам.
— Ешь, повторяй. Пусть хлеб разорвет мне кишки…
— Пусть хлеб… разорвет… мне кишки…
Никогда Степка не давал таких страшных клятв. Казалось, земля ходуном пошла, как трясун на болоте.
— Никому.
— Никому!
— Никогда!
— Никогда!
…Под утро проходил через мост какой-то поезд. Шел тихо. Ваницкий вскочил на платформу.
Степка стоял у казармы. Он хорошо понимал, куда и зачем уехал хитрый Аркашка. Почему вез золото. Почему закопал. От кого. Понимал, что Аркашка вовсе не друг ему! Но сто рублей дарил, и обычай требовал называть его другом.
«Ружье Аркашка дарил. Сказал — пусть застрелит ружье. Я сказал: пусть застрелит ружье. Он сказал: пусть хлеб разорвет мне кишки. Я сказал: пусть хлеб разорвет мне кишки. Какой Степка друг Аркашке? Аркашка на Степку — тьфу. Пусть хлеб разорвет мне кишки… Ай, хитрый Аркашка».
10
Вера ехала в Притаежное по проселочной дороге. Возница утром упросил.
— Тут ближе, и ухабов помене: мало обозов-то проходит по ней. Мы мигом в Притаежном будем… Чайку на перепутъе попьем у дочки — она тут недалеча, на выселках живет. Мужик-от хуторской у нее был, да вот сгинул в войну, царство ему небесное. По ребятенкам я шибко соскучился, давно не видал внучат-то…
Вера охотно согласилась:
— Поедем — раз ближе.
Зимняя дорога!
Скрипит снег под полозьями розвальней, потренькивает колокольчик под дугой, пофыркивает гнедой, неторопливо, как бы играючи, перебирает стройными ногами. Завернувшись в тулуп, Вера смотрит по сторонам, стараясь запомнить синеву покрытых снегом полей, удивительную прозрачность зимнего воздуха, и неестественно четкий рисунок ветвей на фоне чистого неба. Вон мышка-полевка юркнула под снег, оставив после себя бисеринки следов.
К скирде соломы проторена дорога. Зима еще только крещенскими морозами грозит, а у кого-то сено уже подходит к донцу и хозяин стал кормить скотину соломой. Или, быть может, сожгли избу, и он наскоро утепляет баню, покрывая соломой крышу.
Тусклое солнце катилось к закату, вдоль горизонта расцветали неяркие краски зари. И вдруг:
— Караул-ул… На помощь…
Крики неслись с хутора, что чернел вправо от дороги над Выдрихой. Все укутал снег: и землю, и деревья, и горы. Только на островерхой крыше не удержался, скатился с нее, и черепичная крыша резко выделялась над заснеженными деревьями.
— Спаси-и-ите… — молил женский голос.
— Стой, — крикнула Вера вознице и привстала в санях, пытаясь сбросить тяжелый тулуп. — Стой, тебе говорят.
— Сдурела! — Возница уже привстал и, раскрутив над головой концы вожжей, крикнул: — Пш-ш-е-ел… гра-а-абят… — На сибирских трактах лошади с малых лет после крика «Гра-а-абят…» получают удар кнута и, не дожидаясь повтора, переходят на мах. И сейчас, услышав «пш-шел, грабят», гнедой жеребец рванулся вперед, словно его прижгли раскаленным железом.