— А если Ксюха узнала про Линду, про трибунал?
— Тогда… Другой дороги все равно тебе нет.
— А с тобой?
Но Яким толкнул Ванюшку в сани, хлестнул лошадь вожжей и крикнул:
— Не вздумай меня искать.
Лошадь бежала резво. Оставшись один, Ванюшка в первый момент испугался, а сейчас даже радовался уходу Якима. Без него легче будет уговорить Ксюшу.
«Куда же пошел Яким, — задумался он. — К нашему кладу?»
Недели две назад они с Якимом зарыли возле сухого кедра, что недалеко от Линдиного хутора: «Золотых червонцев двадцать три, — перечислял на память Ванюшка, — да серебром пятьсот семнадцать рублев… да трое часов карманных, да шесть ложек поповских, сережки…»
Не стал пересчитывать до конца и решительно натянул поводья.
«Один хочешь взять? Грезишь, Ванюшка — дурак? Я тебя как накрою…» — Хотел было повернуть, да снова остановился. «Вдруг на погоню нарвусь? Поймают, так не помилуют». Взмахнул вожжами.
— Но-о… но-о… окаянный. Давай вперед!
12
Подъезжая к Богомдарованному, Ванюшка еще не знал, что скажет Ксюше при встрече, как объяснит свое внезапное появление на прииске и, главное, как уговорит Ксюшу спасти его, схоронить от трибунала.
«Ее не разжалобишь, — злился Ванюшка. Другая б для мужа — в лепешку, а эта… про справедливость заговорит. Горев с Зориным убежали, у них, поди, есть где-то в городе логово. Яким-хитрюга, тоже берлогу себе сгоношил. А у меня ничегошеньки. На всем белом свете…»
Хотелось забраться как можно дальше от Притаежного, хуторов, Рогачева, где нет ни Вавилы, ни Веры, ни трибунала, ни даже Ксюши. Лучше бы в город. Но туда без денег не сунешься.
Вымещая злобу, хлестнул лошадь.
«А ежели Ксюха прослышала про Линду? Ее не разжалобишь».
Постепенно он успокоился, и в голове у него зародился план.
Добравшись до прииска, он бросил лошадь у шахты. Подбежав к землянке Егора, торопливо перекрестился!
— Господи, помоги, свечу поставлю, ей-ей, — открыв дверь, быстро оглядел нары. В землянке еще спала. Только Ксюша стояла у стола и месила тесто. Увидев Ванюшку, шагнула к нему, прижалась щекой к плечу, а руки завела за спину, чтоб не запачкать мукой.
— Наконец-то, родимый мой. Я тут всякое передумала…
— Не шуми. Как нога?
— Болит еще.
— Идти сможешь?
— Ежели шибко надо, смогу. А к чему ты? Похудел-то как… Синяк на щеке… Ссадины… Ваня, стряслось што?
— Постой ты, — оглянулся на дверь и опять шёпотом, на ухо: — Наших разбили, и колчаковцы с часу на час нагрянут на прииск.
— Што ты! — села на нары, провела ладонями по щекам, — Да наши все наступали. Мы ждали их с часу на час.
— Помнишь, Вавила учил: военное счастье — погода осенью. Колчаковцы были под самой Москвой, молебны за победу служили, а потом ка-ак покатились назад. Так и теперь стряслось: ждали красных, флаги готовили, а колчаковцы ка-ак нажали! Я еле утек.
— Господи, што за напасть такая, — посмотрела на нары, где, раскинувшись, спала Арина, а рядом с ней Аннушка. — Тут недавно лежал Валерий Ваницкий. Он тоже сказывал, наша победа близка.
— Все правильно, Ксюша. Победа близка, но колчаковцы ка-ак даванули — и, не давая время Ксюше опомниться, разобраться в мыслях, зашептал скороговоркой: — Вавила и Вера прислали меня вперед. Они еще бой дадут, а отступать станут в Богомдарованный и дальше — в тайгу. Велели нам с тобой идти на лабазы, смотреть, где што росомахи порешили, што цело. Хоть дров наготовить. Отряд усталый придет, и раненых будет дивно. Не спорь, не маши руками. Вера сказала, на тебя вся надежа. Лыжню промнем — отряд вдвое быстрей пойдет по промятому. Это военный приказ. Не выполнишь, особливо ежели отряд в лиху беду попадет, так они с нас шкуру спустят.
— А наших ты известил? На прииске? В Рогачево?
— Вавила сказал: пока никому. Колчаковцы могут прознать через лазутчиков, куда отряд собирается отступать и засаду устроить. Поняла? Аграфену с сарынью посля нас отряд заберет.
— Арину я разбужу. Нога болит шибко, она где поддержит, где как, а тебе лыжню прокладывать. Эй, крестна… крестна, проснись ты. Ну, спать здорова.
Через полчаса Ванюшка, Ксюша, Арина на лыжах ушли в тайгу.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
1
Казалось, на окраинах города лопнула земная кора, вырвалась на поверхность веками томившаяся в подспудье лава и залила центральные улицы города. Шла первая после свержения колчаковщины первомайская демонстрация. Обычно тихий городок превратился в кипящий котел.