Заныло в груди. Двенадцатилетней девчонкой Ксюша пришла к Устину; померли тятя и мамка. Восемь лет жила в старой пятистенке Устина. Батраков хоть в светлые праздники отпускали на улицу, а на плечи батрачки-родни в праздники ложилась тройная работа.
Из покосившейся пятистенки Ксюша пошла с Ванюшкой на ключ Безымянку, где нашла злосчастную золотинку — первую золотинку будущего прииска Богомдарованного. И на этом дворе, только в новом доме-громаде, в том, что Ксюша недавно сожгла, дядя Устин проиграл ее в карты Сысою. Здесь же, на дворе, Ксюша узнала тепло рук Ванюшки. Вспомнила и показалось, что на улице потеплело.
«Родной мой, об эту пору ты, поди, спишь, и не ведаешь, што иду я, гляжу на твои окна и грежу тобой. Вот бы ты выглянул». Но только на миг расслабилась Ксюша, тут же и одернула себя: «Не время про Ваньшу грезить. И вовсе не надо про него вспоминать».
Замедлив шаг, заглянула в распахнутые ворота, оглядела дворы Кузьмы и Устина. «Много, видно, солдат. И обоз собирают дивный. Эка, сколь саней! Раз, два, три, четыре», — считала Ксюша.
Люди ходили между возами. Кто-то махнул рукой Ксюше. И даже позвал негромко.
— Ой, будь ты трижды неладен. Не хватало еще, штоб меня тут схватили.
Свернула в проулок, к реке. Под гору на лыжах всегда от пешего убежишь. А от проруби — снежная целина.
Окликнул Ксюшу Тарас. Возвращаясь вечером домой, он еще во дворе услышал: в голос баба его ревет. И как не реветь, если двадцать лет спину гнули, батрачили, золото мыли, ели отруби пополам с лебедой, только бы купить лошадок-кормилиц. И вот забирают их.
Жалко стало Тарасу и лошадей, и себя, и жену. Молодая была и красивая, и улыбчивая. А работящая какая!.. Работает-то по-прежнему, а красоту и улыбчивость нужда высосала.
«Приголубить бы надо бабу. Скажи ты, сколь лет доброго слова не слышала. Эх, жисть, жисть».
Открыл дверь в избу.
— Сумел отыскать Вавилу? Молчишь? Пробалабонил с мужиками, — запричитала жена.
— Отчепись. Без тебя голова с плечей валится.
— Отчепись? Отыскал бы Вавилу, так народ гольем не пустили бы… И пошто ты такой? Другой бы добился. Где мои глаза были, когда за этакого замуж пошла…
Не приголубил жену Тарас, не утешил ее, не утешился сам: вся злоба, обида, вся боль обернулись против нее, и сам собой мотнулся кулак. Охнула баба, а на душе у Тараса стало еще поганей: зря ведь ударил еще. Гавкнул: «Молчи, а не то башку оторву», — полез на полати. Утром рано вставать, да попробуй усни, когда внизу, на скамье стонет избитая жена. И растаращились веки, хоть смолой заливай.
«Ксюха не знает ничего про Вавилу? Врет, подлая. Ежли не ей, так кому знать? На меня разозлилась, што весной, как коммунию разогнали, я отшил ее. Эх, дурень я, дурень, тогда мерещилось, никогда-то боле ни Вавила и никто из ихнего стана мне не попутчик. Как бы они теперь пригодились. Правду говорят, не плюй в колодец, пригодится воды напиться. Во, как Вавилу бы надо. Да Ксюха упряма, сказала: нет, и хоть пряник кажи, хоть кол на голове теши — не свернешь. Придется своим умом доходить. Утресь угонят лошадок, увезут пшеничку, и гадай, сам-то вернешься ли к бабе?»
Спустился с печи, оделся.
— Куда в такую рань?
— Молчи, баба… Спи.
— Хоть молока похлебай на дорогу. Погоди, я огонь разом вздую.
— Лежи, — и вышел. «Видать, помощи ждать неоткуда, — сокрушался Тарас, идя по пустынной улице Рогачева, — Вавила, может стать, и помог бы, да где его отыскать. Ох, холерная баба Ксюха, язви ее…»
Устинов двор, куда пришел Тарас, заставлен подводами. Оглобли связаны и подняты вверх, как руки в молитве.
— Кто идет? — окликнул Тараса негромкий, простуженный голос.
— Я, Тарас, коновозчик. Велено пораньше прийти.
— Пораньше утром, а ты, брат, попозже ночью. Еще не зарится, — к Тарасу подошел солдат, в короткой шинелишке, на голове папаха из поддельного барашка.
— Подбирает мороз-то в шинели?
— Угу. Вроде к весне дело, а тут, прости господи, ажно кишки замерзают.
Невеселый солдат. Лицо в оспинках, И кашляет сильно.
— Шинель — она, брат… — боится солдат, что уйдет мужик и снова мерзни один, хотя бы разговором себя согреть. — Идет как-то барин — шуба боброва, а навстречу ему солдат в шинелке. Мороз, как нынче, ажно слезы бегут. Баран к солдату: «Замерз ты в шинелке?» — «Дык она ж у меня суконна. И солдат по уставу не мерзнет, а только синеет». Летом в жару снова встречает барин солдата. Барин, конечно, в соломенной шляпе, в белом пиджаке, а солдат все в той же шинелке. «И не жарко тебе?» — удивился барин. А солдат смеется. «Так она ж у меня без подкладки». Слышь, браток, а покурить у тебя не найдется?