Пожилой солдат держал Лушку за плечи, молодой — за ноги. Качнули, чтоб легче забросить, и Ксюша сжалась вся, словно не Лушку, ее, Ксюшу, собирались бросить на воз, на трупы. И тут старший задержал размах.
— Никак, стонет? Жива, видать?
— Бросайте бандитскую потаскуху, — крикнул молодой. — Туда ей и дорога. Ненавижу я их, ненавижу. У матери под Москвой имение, а они…
Ксюша не слышала дальше. Приподняв голову, она смотрела на Лушку. Старший все-таки настоял и ее не швырнули на воз, а положили. Когда клали, Лушка опять застонала.
Ксюша поднялась на локте и, выглянув из-за ствола березы, подалась вперед.
«Кого делать? Их двое, а с конем баба. Это хорошо — своя, деревенская. За дорогой еще две подводы. Видать, беляков собирают. Попросить, чтоб отдали? Похоронить, мол, хочу. Бородатый бы отдал, а злыдня вихлястый еще и саму пристрелит, собака. Возле телеги, у трех берез, стоит раскидистый куст рябины. Если добраться до него и затаиться, можно рукой дотянуться до Лушки».
«А ну-ка, Ксюха, не трусь, — понукнула себя. — Ну, ползи… Ползи… Ишь, зубы застучали. Сожми их. Уйми… Голову ниже держи… Еще ниже, а то разом заметят…»
— Смотри-ка, никак, за березой еще мертвяк, — показал в сторону Ксюши бородатый солдат.
— А черт! Хоть бы в куче б лежали, — грязно выругался филолог. — Сгниет и так.
— Не-е, не гоже мертвяка земле не придать. Пойдем.
«Увидали… — Впереди, на дороге, стоит телега с трупами. Дальше еще две телеги и человек десять солдат. Позади — ложок с березами. — Подняться? Сказать, мол, коня ищу. Не поверят… Остаться лежать и пусть будет, што будет?»
Молодой, нехотя, вразвалку, подходил все ближе. Позади ковылял бородатый, за ними жена Кирюхи вела под уздцы лошадь. Катерина утирала платком глаза и оглядывалась назад, на воз, где лежали убитые и стонала Лушка.
Ксюша вскочила, опрометью бросилась в ложок и скрылась в березах.
— Держи-и-и ее, — визжал филолог.
Что было дальше, Ксюша помнила только отрывками. Стук сапог за спиной, противный визг пуль.
Она быстроногая, в легких броднях, а солдаты в сапогах. Ей удалось скрыться. «Теперь не догонят…» Пробежав еще шагов сто, Ксюша упала на землю. Погони не слышно. Сердце стучало. Юбка порвана у подола, а платок с головы остался возле дороги.
Для верности выбрала место, где березки погуще, и спряталась. Теперь можно подумать.
Лошадь ведет Катерина. Ей подать знак? Разгони, мол, лошадь и сбрось Лушку с телеги, а я подберу? Сбросить с телеги живого — убьешь, а тут раненая… В отряд бежать за народом? Вавила услышит о Лушке — голову сунет в пекло. Но не сидеть же сложа руки.
Вскочила и, пригибаясь к земле, побежала обратно к окопам. Выбирала места, где березки погуще. Через поляны пробиралась ползком. Удивлялась, что под выстрелами и не заметила, как далеко убежала.
К окопам подходила осторожно. С другой стороны, чтоб сразу среди рябины спрятаться. Подошла, а на поляне солдат уже нет. Обошла окопы. Подняла Лушкин платок, синий в мелкий горошек. В крови. Где-то далеко на дороге слышались голоса. Наверно, солдаты, что собирали здесь мертвых.
«Упустила! Кого теперь делать-то стану? Догонять надо! А солнце сдурело: палит и палит. Хоть бы губы смочить».
Не догнала. Когда подбегала к селу, подводы завернула на главную улицу и двигались к дому Кузьмы. Ксюша решила бежать напрямик, огородами, обогнать солдат. Прыгая через грядки моркови, услышала неожиданный окрик:
— Куда, мокрохвостая! Глаза-то разуй.
На тропе, между грядами, сидели трое солдат. На земле стояла бутыль с самогоном.
— Стой ты, — кричал один из солдат, рябой, — иди-кась сюды. Выпей с нами стаканчик, а потом о погоде поговорим. Го-го-го!
Ксюша бросилась обратно через забор, в проулок. В конце его были заросли чертополоха. Исколов о колючки руки, Ксюша забралась под кусты. Отсюда видно всю улицу.
«Где теперь искать Лушку? Может, в амбар упрятали?».
Из избы, напротив Ксюшиного убежища, солдаты выгоняли на улицу хозяина с хозяйкой, деда и ребятишек. К чему бы? Фома живет справно. В коммуну не пошел. С партизанами не знался.
Из соседней избы выгнали на улицу деда Пахома с семьей. Куда ни посмотри — у ворот выгнанные из изб рогачевцы.
«Кого удумали, идолы? Неужто село хотят жечь? Пестряково сожгли недавно».
Народу на улице становилось все больше. Ксюша выбралась из зарослей чертополоха, осторожно выглянула из-за угла. Увидела солдат в конце улицы. На крыльце лавки Кузьмы Ивановича стоял Горев и взмахивал правой рукой. Видно, речь говорил или приказ отдавал. До Ксюши долетели слова: «…так будет со всяким бандитом… утопим в их собственной крови…»