Вера отбросила руку Митьки.
— Забыл, за кого мы воюем? За общее счастье и за его в том числе, — показала она на хуторянина, — за счастье его дочерей погибла Лушка, погибли наши товарищи. Он прав: кто сделал так — тот бандит. И если мы терпим в своих рядах бандитов, хуторянин прав, называя бандитами нас…
Вавила перебил ее:
— Командиры, строить отряд. Всех до единого: дневальных, больных, кашеваров. Всех! И если хуторяне опознают кого — немедленно судить! — отдавал приказание и вместе с Верой и дежурным поднимал с полу жалобщиков. — Разберемся, отцы… Хозяюшка, налей-ка им чаю.
4
Ксюша видела, будто идет по тайге. Снег глубоченный, пихты до половины замело, и на снегу цветы: красные, желтые, голубые, и пихты в цветах. «Чудно-то как, — думала Ксюша, — отродясь пихта не цвела», — и видит, среди цветов стол стоит праздничный. На нем и шаньги, и пироги, и рыба разная, и маралятина самая лучшая. И гостей кругом!.. Все разряжены, в ладони хлопают и песни поют.
«Праздник какой-то, — удивилась Ксюша, — а я не прибрана».
«Тебе можно, — сказал ей сват с полотенцем через плечо. — Ты же невеста. Сейчас твою свадьбу с Ванюшкой справлять будем».
У Ксюши от счастья дыхание перехватило. Она спросила только:
— А где же Ваня?
— Вон стоит.
И тоже не прибран. Даже рубаха порвана. А пошто он такой невеселый?
— Ваня, — подбежала к нему, — разгладь ты нахмурку. Дай я тебя поцелую. Пошто отворачиваться? Забыл, как грезили друг друга нежить, голубить сарынь?
Не успел Ванюшка ответить, как раздался крик!
— Тревога… На площадь строиться…
Ксюша с трудом открыла глаза, быстро оделась, схватила винтовку.
По обводу площади у церкви ровным квадратом строились партизаны. Вавила с Верой в середине и с ними еще двое.
Ванюшку как оглоблей ударило. Оглянулся, куда бы спрятаться, рванулся было в сторону, да одумался; «Побежишь — сразу поймают. Эх, Ваньша, до чего же тебе не везет. Расстреляют… Ксюха заступится… Может, помилуют?»
— Вань, ты нездоров?
— А… ты, Ксюха?
— Отойди… присядь…
Качнулся Ванюшка, но удержался. Уйти нельзя. Он один из всех стоявших в строю знал, для чего построен отряд, что за люди стоят с Вавилой и Верой. «Кинуться в ноги. Признаться? Прощения молить?…»
Вавила, Вера и хуторяне начали обходить строй. Шли медленно, вглядываясь в лица, иногда останавливаясь возле кого-нибудь. Вот они уже совсем близко.
— Один краснорожий такой, я его сразу признаю, — повторял усатый хуторянин.
— Нет у нас краснорожих.
— А второй — чернявый, цыган, — вторил ему круглолицый.
«Господи, пронеси, я же был с бородой». Ванюшка начал молиться про себя, обещая богу все, что имел, все, что будет иметь, обещая с этого часа вести жизнь святую, если он сохранит ему жизнь.
Хуторяне подходили к Ванюшке. Он поднял одно плечо выше другого. Надул немного правую щеку, а глаз над нею полуприкрыл. «Эх, знать б, так рожу углем намазал… Боже, не выдай…» Сутулый пошто-то Вавилу за локоть взял… «Узнал, проклятущий?… Конец! Бежать! Может статься, огородами убегу?» Но ноги как приросли. А хуторяне все смотрят. На ноги посмотрели, на шапку.
Вера подошла и с удивлением спросила Ванюшку:
— Что у тебя за щекой? Да ты бледен?
Ответить? Узнают по голосу. «Господи, сотвори чудо, укрой меня от вражеских глаз!»
И чудо свершилось.
— Это, Вера, его пчела в ноябре укусила, — под общий хохот брякнул сосед.
А другой завернул еще крепче:
— Ксюха с приходу пяткой под глаз подвезла.
— Ха-ха-ха…
Страх перекосил лицо Ванюшки, исказил черты, и хуторяне прошли.
«Слава тебе, господи, — молился Ванюшка… — Да я… да теперь ни ногой. Якима и близко не подпущу, будь он проклят, сатана. Из-за него все: нудит, нудит, раскровит душу,…»
— Видите, — говорил тем временем хуторянам Вавила, — среди моих бойцов нет бандитов. Они готовы умереть за народ и свободу. Были у нас случайные люди, мародерствовали, так больше не безобразничают.
В дальнем углу площади раздался шум: