— Нам к командиру.
— Командир строй обходит.
— А нам его срочно.
«Другие пришли с жалобами. Стало быть, новый обход?» — Ванюшка сник. И тихо, как проткнутый резиновый чертик, осел на снег.
Ойкнула Ксюша:
— Ваня, што ты?
Она трясла Ванюшку, пыталась поднять, а он валился набок, как неживой.
Пришельцы вышли на площадь. Один из них — рыжий, усатый снял шапку и закрутил ею над головой.
— Вавила!
Вера вгляделась.
— Это те, что пытались остановить нас на дороге.
— Это же Кешка! Рыжий Кеха, камышовский председатель партийной ячейки! Помнишь, я рассказывал тебе про него. А рядом с ним Борис Лукич, будь он неладен, камышовский эсер, что устроил нам с Егором побоище. — Вавила стремительно подошел к Иннокентию, не глядя на Бориса Лукича, обнял его. — Идите пока в избу. Я скоро приду.
Кешка отмахнулся:
— Времени нет чаи распивать. Горев вышел с отрядом. На конях.
— Слыхал, только не знаю куда.
— На Богомдарованный. С ними сын Ваницкого!
Вера чуть слышно вздохнула. А Борис Лукич, ухватив Вавилу за рукав, скороговоркой выпалил:
— Винюсь. Я многое передумал и решил, что был неправ, прошу дать мне винтовку, Я докажу свою преданность делу рабочего класса. Не пожалею крови…
Вавила с улыбкой протянул ему руку, подумал: «Громко звучат слова нашей правды, если такой матерый волк открещивается от своей партии».
— Вера, ты помнишь, я тебе говорил про него? В Камышовке…
— Помню. — Вера с трудом отогнала мысли о Валерии. — Простите, а вы давно осознали ошибки эсеров и встали на нашу сторону?
— Да, конечно… То есть, если окончательно и бесповоротно, недавно.
— Вероятно, и вас порол Горев? Я правильно поняла?
— Вера!
— Что — Вера? Ты командир. Ты прежде меня должен задаться таким вопросом и крепко подумать. Я не в восторге от людей, которые быстро меняют убеждения.
Борис Лукич молчал. В юношеские годы он был также ортодоксален и непреклонен, но жизнь — шлифовальщик характеров — поотбила, позатупила острые грани восприятий и чувств. Еще несколько лет назад… каких там лет, всего несколько дней назад он бы с негодованием отверг тот подтекст, что сквозил в словах Веры, но сегодня молчал.
Вера взяла Вавилу под руку и отвела его в сторону.
— Я только что передала вам мнение губкома и настаиваю…
— Настаивай, твои возражения помогают мне понять истину. И все же… Как у тебя, Вера, просто: черное — черное, белое — белое, а в жизни, есть сероватое, есть с зелена. Ты сомневалась когда-нибудь?
— Часто. Но всегда находила истину в книгах.
— Но жизнь-то сложнее книг. Я верю в искренность Лукича.
— Я тоже. И тем более опасаюсь его. Не доверяю ни одному ренегату.
— Ни одному? Никогда?
Вера вспомнила про Валерия и отвернулась. Вавила не понял, почему она смутилась, да и времени не было разбираться. Подошли командиры, нужно решать, как быстрее попасть в Рогачево.
5
В жизни необходимо уметь предвидеть решительно все — и мелкую рябь на поверхности быстротечных дней, и глубинные скрытые волны, и гребни житейских девятых валов, что ломают жизнь поколений. Надо уметь видеть завтра. Аркадий Илларионович умел. Предвидение близких событий привело его сегодня в Коммерческий клуб. Он не очень любил его, а сегодня входил с особым чувством почтения к стенам, крашенным зеленой масляной краской, к люстрам с хрустальными подвесками. Долго рассматривал картину в простенке, где был изображен пронзенный стрелами святой Себастьян, и натюрморт напротив. Жирный окорок, несколько уток и кувшин с вином вызывали сегодня грусть, желание забыться.
Обойдя большую часть помещений, Ваницкий прошел в буфет. Все завсегдатаи в сборе: анжерский шахтовладелец Михельсон, хозяин десятков универмагов от Урала до Тихого океана Второв, мучной король Петухов. Ваницкий отвесил поклон.
— Господа, не откажите выпить со мной по бокалу. Буфетчик, шампанского всем!
Прямой пробор. Небольшие мешки под глазами. Безукоризненно сшитый черный сюртук. Ваницкий походил на профессора права.
— За что пьем?
Аркадий Илларионович поднял бокал.
— За то, чтобы ровно через сто и один день нам снова поднять бокалы. Пусть даже не здесь.
— Почему именно через сто один?
— Сто один — салют вечности.
— Вы сомневаетесь в успехе наших доблестных войск?
— Поднимем бокалы. До дна! И бейте их об пол.
Ваницкий выпил и с силой бросил бокал под ноги. Он упал на пушистый ковер и остался цел.