7
Отряд Вавилы сидел в засаде в Самарецких щеках. Проезжали купчики, чиновники — их не трогали, чтоб не раскрыть себя. Проходили на восток разрозненные группы солдат. Они сдавались без боя. У солдат отбирали оружие и отводили в березовую рощу к кострам.
Солнце взошло, а над ущельем полумрак. Не пробиться солнцу сквозь серую изморозь, повисшую в ущелье.
Иннокентий замерз. Тонкие ледяные иглы колют лицо, забираются за воротник полушубка. Поежился, чуть приподнял голову. За высокими пнями, в кустах ерника, в пихтачах, за камнями лежат товарищи, окопавшись в снегу. Э-э, вон кто-то, видать, совсем окоченел, привстал на колени и машет руками, хлопает себя по бокам. Вон поднялся еще один. Иннокентий прислушался. Кто-то тихо пел.
«Тише ты, бес, — хочет крикнуть Иннокентий, но уж больно песня хороша, душу греет. Да и поют-то тихо. — Рано пришли в засаду, поморозим людей. Вавила сам замерзнет до смерти, но не пикнет, и всех остальных на свой аршин мерит. Я уж устал дрожать…»
— Чу! Скрип полозьев, — огляделся. Как косачи из-под снега поднялись черные головы партизан. — Ш-ш, прячься, лешак вас задери, — шипел Иннокентий. — Передай по цепи: схорониться, не пялить глаза…
Скрип все ближе. Впереди, на склоне, где залег Вавила, тоже зашевелились.
— Хоронись…
— Уф-ф-ф, — фыркал Ванюшка, обливаясь потом. За ним спускались остальные, устало передвигая ноги.
Ванюшка затормозил.
— Робя! Самарецкие щеки под нами. Пришли!
Припав плечом к стволу кедра, Ванюшка смотрел вниз. Там, по склону небольшого ложка, за камнями, за кустами лежали люди. И на другой стороне по ложку — люди. Далеко, не разберешь кто, но, должно быть, свои… Стреляют?…
Там, на дне долины, творилось что-то непонятное. Дорога забита подводами. Много подвод. Пожалуй, десятка два. И людей много. Кто лежит за санями и, видно, стреляет, кто пытается повернуть подводу назад, кто обрубил гужи, вскочил верхом и понужает что есть мочи. Стрельба продолжалась.
— Ваньша, слыхал, вжикают пули? Дурные, говоришь? А вжикают.
— Э-э, вон кто-то вскочил, винтовкой над головой крутит. Кажись, увяз в снегу.
— Ребя, вниз надо, там наши дерутся!
— Погодь ты, Надо ж разобраться, где чьи. Дуром-то полезешь и на пулю наткнешься, — отмахнулся Ванюшка. — Где же Вавила?
Впервые Ванюшка видит бой со стороны.
— Дураки наши, эх, дураки. Засели б на ту вон скалу, што у беляков за спиной, да как вдарили им по загривку. Недотепы, пра, недотепы…
И тут с той самой скалы, что осталась у беляков за спиной, застрочил пулемет, загремели винтовочные выстрелы.
Выскочил из-за кедра Ванюшка и, как мальчишка, закричал:
— Так их! Взашей им, проклятым! Крой им крапивой по репице. Ага, не по нраву, видать, угощение? Крой их…
Найдя пологий ложок, Ванюшка с товарищами быстро спустился в долину. Короткая схватка с беляками была окончена. Вавила, забравшись на кошеву, кричал, приложив ладони трубкой ко рту:
— Раненых — на подводы… В Притаежное! Патроны, гранаты, винтовки сюда. Товары закопать, наши придут — откопаем. Продукты забрать!
Стоял он, ладный, в новой бекеше из дубленых овечьих шкур. Пушистый приполок от ворота до подола. Стянут ремнем. Залюбовался Ванюшка. «Вот же как, был мужик как мужик, а тут командир…»
— Ванюшка! — окликнул Вавила. — Ты оглох, што ли? Сколько вас вернулось? Где Ксюша?
Но поговорить не удалось.
— Горева поймали! Го-ре-ва!.. — раскатилось эхо в горах.
Вавила вместе со всеми бросился навстречу кричавшим.
— Поймали, Вавила, гадов… Спрятались, как зайцы, вон за теми скалами, да давай переодеваться, канальи, — ругался Иннокентий.
Горев стоял перед партизанами. Невысокий, сгорбленный. Обычно щеголеватый, сейчас он выглядел жалко. Старенький полушубок, рваная шапчонка нахлобучена на лоб поварским колпаком. Рядом с ним — широкоплечий Зорин, в шабуре, накинутом на бекешу. Правая рука обмотана грязными бинтами. И это те, кто почти два года держали в страхе Притаежный край, сожгли несколько сел, убили и покалечили сотни людей. Они стоят, сникшие, совершенно не страшные, вызывающие только злость и брезгливость.
— Где ваш отряд, Горев?
Горев молчал. Не из гордости, нет, спазмы сдавили горло. Еще месяц назад он мнил себя чуть ли не спасителем России. Теперь все рухнуло.