— До свидания, — эхом потрясённо ответил я.
Сорок два дня…
Из них тридцать девять в космосе. Как символично. В ФОМе общепринятая норма скорбеть по умершему ровно тридцать девять дней. Надеюсь, меня никто не потерял. Елисей Варфоломеевич дал бессрочный отпуск и вряд ли волновался, а вот Мирослава…
Мысль о том, что могла подумать Мирослава, пронзила тело как разряд электричества. Волосы на голове встали дыбом! Последний раз я видел её в гуще озлобленной толпы в аэропорту Веги. Для неё эти полтора месяца молчания с моей стороны — всё равно что вечность. Что она обо мне подумала?! Хорошо, что роботы уже навели порядок, но надо срочно связаться…
Я оглянулся в поисках средств связи и обнаружил пустое запястье. Ах да, Платон снял разбитый коммуникатор, и новым я не успел обзавестись… Шварх, я даже номера Мирославы наизусть не знаю! Я застонал в бессилии, позволив себе несколько секунд отчаяния, а затем резко собрался. Надо просто побыстрее переговорить с отцом, раз уж он так жаждал меня увидеть, и покинуть Цварг.
Удивительное дело, на мне не было ни знакомого бронежилета, ни привычных джинсов, ни любимой водолазки с высоким горлом. Всё это заменяла консервативная клетчатая пижама, которую я носил в свои двадцать лет. Видимо, кто-то из прислуги переодел, пока я спал. Я фыркнул. Пижама была маловата: рукава давили в подмышки, штаны заканчивались выше щиколоток. Да-а-а… За годы работы в Системной Полиции мышечной массы у меня заметно прибавилось. Всё ещё не «шкаф», как большинство полицейских, но заметно крепче, чем у среднестатистических «тонких и звонких» цваргов тридцати лет.
Чуть покачиваясь от непривычно непослушных ног, я дошёл до знакомой гардеробной и уставился на одежду. Как и следовало ожидать, «плебейских» джинсов и кашемировой водолазки здесь не наблюдалось. Разумеется, отец не терпел, чтобы единственный наследник рода Легран одевался «как последний бомж». Зато на ближайшей штанге висел новенький классический костюм в чехле и с бирками, явно намекая, что его-то я и должен надеть. Под чехлом оказался двубортный пиджак со шлицами, фактурные брюки, пояс с подтяжками, рубашка с манжетами под запонки, дерби, галстук с заботливо воткнутой булавкой. Рядом лежала шёлковая лента для волос, но последние я много лет назад обрезал. Видимо, отец не потерял надежды, что я их отращу.
— Жесть. Я уже и забыл, как отец заморочен на внешний вид, — пробормотал я, рассматривая подтяжки. В детстве я их не переносил. И зачем было выкидывать мою одежду?
Будучи подростком, я смотрел на эти костюмы и беззвучно их ненавидел. Ненавидел то, как отец с девяти лет упаковывал в орудие пыток и требовал соответствовать статусу сына сенатора и «будущего джентльмена». Ненавидел ощущения, когда невозможно повернуться и толком вздохнуть, когда все смотрят и тыкают пальцем: «О, это же сын Леграна!» — а затем добавляют: «Надо же, человек». В такие моменты внутри меня всё закипало, но отец строго одёргивал, что я веду себя неприлично, выплёскивая слишком много бета-колебаний в общий фон. «Ты же мой сын! Ты должен соответствовать», — буквально въелось в подкорку.
Старые вещи в гардеробной тоже имелись, но, очевидно, будут сидеть как пижама. Несколько секунд взвесив все «за» и «против», я взял штаны и рубашку. У последней закатал рукава и расстегнул пару пуговиц на груди, придавая себе неформальный вид. Всё остальное — оставил на вешалке.
Нет, отец, я больше не буду играть по твоим нотам. Я больше не твоя марионетка, и надавить на совесть у тебя тоже не получится. Я вырос и буду жить свою жизнь.
Перед тем как выйти из комнаты, я задержался и перечитал выписку дока. Выходило… так себе. Судя по анамнезу, выжил я лишь чудом. Ещё раз потрогав голову там, где у цваргов растут резонаторы, и не найдя ничего лишнего, я вздохнул и вышел из старой комнаты. Надо заканчивать этот спектакль побыстрее и возвращаться на Танорг.
Дом встретил меня знакомыми ароматами древесины — отец очень любит натуральные материалы — и горьких горных трав. Немногочисленная прислуга бледнела, растерянно кланялась и бормотала торжественные приветствия.
«Меня вернул, а как обращаться с блудным сыном, прислугу ты не проинструктировал», — фыркнул про себя не то с горечью, не то с иронией.