— Ал, сынок, дорогой! Как же давно я тебя не видела!
Ярко-бирюзовое пятно мелькнуло перед глазами. Мама всхлипнула, бросилась на шею и прижала к груди так крепко, как не всякая броня сдавливает. Меня моментально овеяло теплом и уютом. Признаться, в первую секунду я почувствовал угрызения совести. Наверное, надо было звонить почаще или действительно приехать на Цварг в отпуск… По щеке скользнуло что-то влажное.
— Эвелина, ну право слово, что ты сырость развела на пустом месте? Вы, человеческие женщины, такие эмоциональные. Я же сказал, что с Аленом всё в порядке. Следи за бета-фоном, пожалуйста, — послышался до боли знакомый сухой голос Пьера Леграна.
Мама тут же торопливо отстранилась и украдкой вытерла подозрительно блестевшие глаза.
— Пьер, я просто обрадовалась!
— Эви, я много раз говорил, что все твои эмоции на Цварге — это как ор на базарной площади. Пожалуйста, держи себя в руках.
— Хорошо. Ты, конечно же, прав. Ал, проходи, садись. Док сказал, что первое время тебе лучше побольше сидеть или даже лежать. — Она жестом указала на мягкое кресло, а сама торопливо умостилась на краю широкого дивана, одновременно одной рукой расправляя складки своего потрясающего бирюзового платья в пол, а второй — показывая прислуге, чтобы нам принесли чай.
Густые волосы были убраны в аккуратный строгий пучок, глаза живо блестели, фигурка — всё такая же лёгкая, какой я запомнил её, когда покидал отчий дом. Но, несмотря на радость от встречи, которую я не мог не почувствовать, взгляд выцепил и изменения: чуть-чуть поплыла форма лица, на лбу появилась глубокая морщина, а в шикарных тёмных волосах — первые серебристые пряди.
— Увы, время не щадит никого, — поймав мой взгляд, сообщил Пьер Легран. Он встал позади дивана, положив руку на плечо матери.
[1] М-14 — формально необитаемая планета ФОМ, на которой проходят нелегальные гонки. Подробнее в дилогии «Адвокат с Эльтона» и «Прокурор с Эльтона».
Дорогие мои,
Эта история постепенно подходит к концу. Я немножечко (множечко) замоталась с выкладками в параллель на нескольких сайтах, и планирую следующую историю о Карине и Никите писать эксклюзивно только здесь, а потому могу изменить график выкладки на прежний (ежедневно, но меньшими порциями). Зайдите в мой опросник в телеграмме, отметьтесь, кто как читает и кому как уобнее, чтобы я спланировла, ориентируясь на большинство)
Прода 7.06
Сам отец, к слову, за эти годы не изменился ни капли: моложавая подтянутая фигура, идеальный костюм-тройка, сшитый на заказ и подчёркивающий достоинства владельца, аристократически правильный для Цварга сливовый оттенок кожи, витые чёрные рога и — его личная гордость — роскошная толстая коса до пояса. Даже по лицу сложно было определить возраст сенатора Леграна, хотя, впрочем, цварги вообще живут чуть дольше таноржцев.
— Рад тебя видеть, сын, снова дома, — поздоровался Пьер, смягчив голос настолько, насколько мог. — И рад тому, что ты жив.
— Твоими стараниями, — не смог не съязвить я, вспомнив о выписке дока. Отец настаивал на сохранении воспалённых корней резонаторов, когда это угрожало моей жизни.
Пьер нахмурился, явно поймав осуждение в моём голосе, но в этот момент вошла прислуга и принялась сервировать стол для чайной церемонии. Сенатор Легран настолько сильно не любил, как говорится, выпускать кислород в открытый космос, что замолчал. Мама тут же перехватила инициативу и начала рассказывать об изменениях в доме и саду, какие соседи теперь живут в коттеджном посёлке, затем стала расспрашивать, как мне жилось на Танорге, как я смог устроиться на работу. Всё это время я слушал и кивал, отвечал практически автоматически, рассматривая обстановку.
Внешне многое изменилось — я помнил этот мебельный гарнитур, но у него изменилась обивка, камин переоблицевали свежим камнем, чуть светлее, чем раньше, паркет тоже явно перестелили. За гигантскими окнами в пол на фоне восхитительных пиков гор начинали распускаться розы. Но если раньше это были кусты, то теперь мама явно полюбила штамбовые розы — молоденькие деревья со стволами, куда прививаются цветы. Я одновременно и узнавал дом, и нет. Узнавал — потому что прожил здесь двадцать лет и знал фактически каждый уголок, не узнавал — потому что чувствовал себя чужим. Не в том смысле, что мне здесь не рады. Отнюдь. В том глубоком смысле, что раньше я здесь жил, переживал, бегал на свалки, разбивал коленки, рвал одежду, ходил на множество скучнейших курсов по этикету, ссорился с отцом и боялся его наказаний. Боялся его неодобрения и гневных окриков, что я не достоин рода Легран, а сейчас… Сейчас мне было всё равно.