Он резко встал, отбросив пустую бутылку в сторону — та со звоном покатилась по полу.
Его движения стали чёткими, целеустремлёнными. Алексей начал собирать разбросанные фотографии и бумаги, складывая их в стопку. Он не знал, что ждёт его впереди, но одно понимал ясно: его жизнь больше не будет прежней. И, быть может, в этом поиске правды он найдёт не только ответы, но и самого себя — того, кем он был до того, как горе сломало его.
Алексей стоял у стола, сжимая в руках анонимное письмо, но его взгляд уже не был прикован к дрожащим строчкам. Глаза остекленели, дыхание замедлилось, и он, словно проваливаясь в бездну, погрузился в прошлое. Комната вокруг него растворилась — пыльные занавески, пустые бутылки, холодная чашка чая исчезли, уступив место ярким краскам воспоминаний. Его разум, как старый проектор, оживил кадры, которые он так отчаянно пытался забыть, но без которых не мог жить.
Вот они идут по парку — осень раскрасила деревья в золото и багрянец, листья шуршат под ногами, а воздух пахнет влажной землёй и её духами, лёгкими, с ноткой ванили. Она смеётся — звонко, беззаботно, её тёмные волосы струятся по плечам, а глаза сияют так ярко, что даже солнце кажется бледным. Алексей, молодой, ещё не тронутый горем, идёт рядом, держа её за руку. Его улыбка — открытая, искренняя — отражает тепло её присутствия.
— Смотри, какая красота! — говорит она, указывая на стаю уток, плывущих по зеркальной глади пруда. Её голос — мелодия, которую он мог слушать вечно.
— Да, красота, — отвечает он, но смотрит только на неё, и она, заметив это, легонько толкает его в плечо.
— Ты невыносим, Лёша, — смеётся она, и он смеётся в ответ, чувствуя, как сердце переполняется счастьем.
Сцена меняется, словно кто-то переключил плёнку. Теперь они в уютном кафе — маленьком, с деревянными столиками и ароматом свежесваренного кофе. За окном моросит дождь, капли стекают по стеклу, размывая мир снаружи. Она сидит напротив, обхватив ладонями горячую кружку, и дует на пар, шутливо изображая серьёзность. Алексей смотрит на неё, и внутри всё замирает от нежности.
— Ты бы хоть раз попробовал мой кофе, а не своё виски, — поддразнивает она, подмигивая.
— Твой кофе — это искусство, а виски — просто жизнь, — парирует он, и она закатывает глаза, но уголки её губ всё равно поднимаются в улыбке.
— Жизнь, говоришь? Ну, тогда пей свою жизнь, а я буду наслаждаться искусством, — отвечает она, и они снова смеются, их голоса сливаются в тёплую гармонию.
Но свет воспоминаний меркнет, и краски тускнеют. Теперь их дом — тот самый, где он сейчас стоит, но тогда он был живым. Тёплый свет лился из окон, на столе дымился ужин, а в воздухе витал запах её стряпни. Но в тот вечер всё было иначе. Её лицо — напряжённое, глаза блестят от слёз, которые она сдерживает, а голос дрожит от обиды. Алексей стоит у двери, сжимая кулаки, его собственный гнев кипит внутри, как буря.
— Ты никогда не слушаешь, Лёша! Никогда! — кричит она, её слова режут его, как нож.
— А ты вечно драматизируешь! — бросает он в ответ, его голос громче, чем нужно, и он тут же жалеет об этом, но гордость не даёт отступить.
— Я ухожу, — говорит она тихо, почти шёпотом, и это "ухожу" звучит как приговор. Она хватает пальто, сумку, и дверь хлопает за ней с такой силой, что стены дрожат.
Алексей моргнул, и видение исчезло. Он снова в своей мрачной комнате, один, с письмом в руках. Сердце колотилось, грудь сдавило, будто кто-то невидимый сжимал его в тисках. Он рухнул на стул, уронив голову на руки, и прошептал в пустоту:
— Я хотел остановить тебя… Почему я не остановил?
Тепло её смеха, уют их дома, яркость парка — всё это было так близко, так реально, что он почти чувствовал её рядом. Но затем — её крик, хлопок двери, и холодный звонок из больницы. Алексей сжал письмо сильнее, бумага смялась в его кулаке. Ностальгия, сладкая и горькая, сменилась болью, которая разрывала его изнутри. Он скучал по ней — господи, как он скучал! — но теперь к тоске примешивалось что-то новое. Вопросы. Сомнения.
Её смерть — авария на пустой дороге, разбитая машина, официальное заключение: "несчастный случай". Он принял это тогда, утопив свою вину в виски. Но это письмо… "Друг дорогой, что ты сделал с собой?" — и намёк на то, что всё было подстроено. Кто-то знал больше. Кто-то видел. И этот кто-то сейчас дразнил его, вытаскивая из болота отчаяния в трясину неизвестности.