Алексей покачал головой, его решимость только окрепла. Он наклонился над столом, упёршись руками в столешницу, и посмотрел Сергею прямо в глаза.
— Я уже сломался, Серёга. Год назад. А теперь… теперь у меня есть шанс что-то исправить. Хоть что-то. Я не прошу тебя помогать. Просто не мешай.
Сергей вздохнул, отводя взгляд. Он провёл рукой по лицу, словно стирая усталость, и бросил письмо обратно на стол.
— Ты упрямый, как всегда, — пробормотал он, и в его голосе мелькнула тень старой дружеской теплоты.
— Ладно. Делай что хочешь. Но если что — звони. Я не хочу тебя хоронить рядом с ней.
Алексей кивнул, его губы дрогнули в слабой, почти незаметной улыбке. Сергей повернулся к двери, но на пороге остановился, бросив последний взгляд на друга.
— И прибери тут, ради бога. Она бы тебя за такое прибила сама, — добавил он с лёгкой усмешкой, пытаясь разрядить напряжение.
Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и Алексей остался один. Свет лампы мигнул, осветив его лицо — теперь в нём была не только решимость, но и искра надежды. Он снова повернулся к столу, к разбросанным уликам, и прошептал в пустоту:
— Я найду тебя. Обещаю.
Комната затаила дыхание, словно предчувствуя, что этот хаос — лишь начало чего-то гораздо большего.
Дверь за Сергеем захлопнулась, и тишина снова опустилась на комнату, но теперь она была другой — не мёртвой, а живой, звенящей от напряжения. Алексей стоял посреди хаоса, его грудь вздымалась от глубоких, резких вдохов, а взгляд горел сосредоточенностью. Укор друга всё ещё эхом звучал в ушах — "Ты страдаешь, потому что хочешь страдать" — но он отмахнулся от этих слов, как от назойливой мухи. Теперь не время для сомнений. Письмо лежало на столе, его дрожащие строчки манили, как маяк в ночи, и Алексей знал: ответы где-то здесь, в этом старом доме, среди обломков их жизни.
Он шагнул к шкафу у стены — массивному, потемневшему от времени, с облупившейся краской и скрипящими дверцами. Его пальцы, ещё дрожавшие от разговора, теперь двигались с чёткой уверенностью. Алексей рывком распахнул дверцы, и изнутри вырвался запах старой бумаги, пыли и её духов — слабый, едва уловимый, но такой родной, что у него перехватило дыхание. Полки были завалены коробками, стопками одежды, какими-то безделушками, которые она любила собирать. Всё это он избегал трогать целый год, боясь, что прикосновение к её вещам разорвёт его сердце окончательно. Но теперь страх уступил место любопытству, а боль — волнению.
— Где же ты… — пробормотал он, голос дрожал от предвкушения. Он вытащил первую коробку, поставил её на пол и начал рыться в содержимом. Пыль взметнулась в воздух, танцуя в лучах света от лампы, и комната наполнилась таинственной дымкой.
Старые письма, открытки, квитанции — всё это сыпалось на пол, как листья с осеннего дерева. Алексей работал быстро, но внимательно, его глаза цеплялись за каждый клочок бумаги, каждую мелочь. Вот её шарф — мягкий, голубой, тот, что она носила в их последний Новый год. Он замер на миг, поднёс ткань к лицу, вдохнул её запах, но тут же отложил в сторону. Не сейчас. Не время.
Он потянулся к следующей коробке, глубже в шкафу, и его пальцы наткнулись на что-то твёрдое, обёрнутое в старую газету. Алексей вытащил находку, сорвал бумагу — и перед ним оказался её дневник. Потрёпанный, с потёртой кожаной обложкой, перевязанный тонкой лентой, которая давно потеряла цвет. Сердце заколотилось быстрее. Он знал, что она вела записи — иногда видел, как она сидит за столом, склонившись над тетрадью, но никогда не спрашивал, о чём. Это было её личное, её маленький мир. Теперь этот мир стал ключом.
— Ты прятала что-то от меня, да? — прошептал он, развязывая ленту дрожащими пальцами. Дневник раскрылся, и из него выпал обрывок письма — маленький, смятый, с её почерком. Алексей схватил его, поднёс к свету. Слова были обрывочными, но острыми, как осколки: "Он сказал, что поможет… Я боюсь, Лёша, но не могу отказаться…" Кто "он"? Что она боялась? Алексей нахмурился, его брови сошлись в напряжённой складке. Он положил обрывок на стол и начал листать дневник, вчитываясь в её записи.
"15 мая. Встретила его у реки. Он странный, но знает слишком много. Обещал помочь с долгом, но я не уверена…"
"20 мая. Лёша ничего не замечает. Я не могу ему сказать. Это моя вина…"
"25 мая. Он приходил снова. Сказал, что время уходит. Я не знаю, что делать…"
Алексей остановился, его дыхание стало тяжёлым. Долг? Какой долг? Они жили скромно, но он никогда не замечал, чтобы она волновалась о деньгах. Или замечал, но не придавал значения? Он стиснул зубы, чувствуя, как в груди закипает смесь гнева и вины. Она скрывала от него целую жизнь, а он был слишком слеп, чтобы увидеть.