Доблестные качества, проявленные ими под Севастополем, в дальнейшем служили мерилом верности Родине и воинской присяге, примером для всех, кто честно и искренне ненавидел фашистских варваров, кто хотел счастья людям и лютой смерти насильникам, поджигателям и убийцам из алчного буржуазного лагеря. Так было во времена войны, так есть и теперь — слава тех, кто отстоял «город русских моряков», не померкла, а только ярче разгорается.
Севастополь защищали простые скромные советские люди, горячо любившие свое Отечество и ненавидевшие врага, — солдаты и моряки, командиры и политработники, крестьяне, рабочие, интеллигенция и даже дети. Каждый нашел свое место в этой борьбе. Упорно и самоотверженно они делали свое дело — без бахвальства и показного суперменства, присущего англосаксам. Каждый человек дорожит своей жизнью, но под Севастополем, в обстановке напряженных боев, у советских людей появилась привычка к смертельной опасности. И когда приходилось погибать, они вели себя сурово и просто. Друзья и боевые товарищи убитых, преисполненные скорби, занимали их места, продолжали драться и истреблять врага.
Немилосердной и тяжелой была обстановка войны, но она не сломила высокий моральный дух русского человека, а только закалила весь советский народ, сделала сильнее и упрямее. Да, Севастополь не выстоял, но дорого достался он врагу. На подступах к Севастополю фашист потерял убитыми сотни тысяч своих вояк, сотни самолетов, танков, орудий. Вся эта мощь была перемолота и уничтожена защитниками Севастополя, она перестала нести смерть и угрожать другим населенным пунктам нашей страны.
Штурмы Севастополя шли один за другим. Но чего стоил врагу вход в Севастополь, хорошо видно из того, что после провалившегося первого штурма, предпринятого в декабре, специальные отряды военно-полевой жандармерии и эсэсовцев отобрали шинели поголовно у всех солдат, обещая вернуть их после взятия морской крепости, запланированного на 21 декабря. Верные суевериям, фашисты и тут привязались к дню зимнего солнцеворота, полагая, что эта магия им поможет. На рассвете 21 декабря солдатам выдали только по одному куску хлеба. Остальную часть суточного довольствия обещали выдать уже в Севастополе.
Н. И. Крылов в уже упоминавшейся книге пишет: «Из двух секторов сообщили, что немецкие солдаты — этого в декабре еще не бывало — идут в атаку без шинелей, в одних мундирчиках. Мороз ослабел, но все же форма была не по погоде. Когда несколько полузамерзших немцев сдались в плен, мы узнали, что шинели у них отобрали перед атакой, причем было сказано: "Получите в Севастополе". В Севастополе обещали и обед».
В румынских батальонах немцы поступали еще более бесцеремонно. Они отобрали у солдат даже сапоги, тоже обещая вернуть в Севастополе.
Севастополь — это морская крепость. С суши он не был защищен — тем величественнее слава тех, кто в боевой обстановке именно на суше создал линию защиты и стоял на ней грудью против более сильного захватчика.
Многие защитники воспринимали Севастополь через призму его исторической славы, стараясь не умалить ее, а приумножить. Например, Нина Онилова, пулеметчица Чапаевской дивизии, писала так: «Слава русского народа — Севастополь! Храбрость русского народа — Севастополь! Севастополь — это характер русского советского человека, стиль его души. Советский Севастополь — это героическая и прекрасная поэма Великой Отечественной войны».
Так воспринимал этот город и Борис Павлович, гордясь своим участием в его защите. Вот что впитал он в себя. Вот где прошел он школу изворотливости, военной маневренности и выживания, школу мужества, вот какими подвигами был закален! Надо понимать, что после такой выучки человек дорогого стоил.
Попав под Севастополь, Борис Павлович, сухопутный человек, многое видел впервые, многому удивлялся и все-все запоминал. Мимолетные картинки, подмеченные между боями, врезались в память. Описывая тот период жизни, Борис Павлович часто рассказывал о них.
Вот на окраине города выставлен на обозрение подбитый немецкий танк — он должен был доказать всем, что немцы не заговорены от поражений. Недавно этот танк мчался, скрежеща гусеницами, к городу, стрелял, считал себя неуязвимым. Он был головным, потому что над его башней развевалось фашистское знамя. Да еще белобрысый офицер высунулся из люка. Но на подходе к городу это железное чудовище остановил и разбил безвестный советский солдат. Пусть теперь немцы смотрят и понимают, что так будет с ними со всеми.
Еще одна картинка. Грохочут зенитки, выбивают частую дробь пулеметы... По морю ходит корабль, окутанный облаками сероватого с черными пятнами дыма. Он ходит туда-сюда по заданному маршруту — ставит дымовую завесу. Дым стелется над водой, долго висит, сливаясь в единый занавес, качающийся под дыханием ветерка.
Или этюд о ночном налете. За полночь появляются неожиданные громы и молнии, освещают небо и сотрясают землю. Это не простой налет, потому что он поддерживается дальнобойной артиллерией. Самолеты зашли с моря и в темном небе прокрались к городу.
Их пытаются сбить или хотя бы отогнать от города. Небо режут огни, светящиеся следы пуль и снарядов. Лучи прожекторов, ищущих цель, кромсают его, высвечивают и рвут облака. Со всех сторон неумолчно бьют зенитки. Гулко взрываются тяжелые снаряды. И вдруг вспыхивает поверхность моря, на которую легли длинные огни, потянувшиеся вверх. Следом засверкало небо, начало расцветать вспышками. Пунктиры трассирующих пуль, словно спутанные нити, расписывают утыканный звездами свод.
Холодная и сильная воздушная волна больно ударяет в спину — это упало на берег несколько авиабомб. Все ясно — немцы решили испепелить непокорный гарнизон. Но снаряды зениток и лучи мощных прожекторов заставили немецких летчиков уклониться в сторону, и весь страшный груз, что предназначался городу, они сбрасывают в море.
Через час огни угасают и все стихает.
Севастополь осажден немецкими и румынскими дивизиями. Осада плотная, опасная. Подступы к городу опоясывает оживленная и извилистая линия фронта. С той стороны этой линии, где сосредоточились защитники, суша прижата к морю, к морской воде. А с другой стороны, в горах и долинах, — враг, сеющий смерть и разрушение. Там властвуют иноземные захватчики, обезумевшие от алчности и вседозволенности стервятники. Знать это — нестерпимо.
***
После высадки и определения по месту, где должны занять оборону рота и каждый взвод, их стали разводить куда-то по сторонам. Не прошло и десяти минут, как полк будто растаял в холмистой местности. Только пулеметная рота осталась на месте. Вскоре из темноты донесся голос командира полка:
— Один взвод пулеметчиков переходит в мой резерв, остальным зарыться в землю аккуратно и надежно… Поправить старые окопы и вырыть новые, согласно нынешней ситуации.
Командир взвода, оглядев позиции, отвел Бориса Павловича и его напарника за курганчик.
— Вот тут ваш дом. Вы меня поняли? — и, не дожидаясь ответа, ушел к другим расчетам: таким опытным бойцам, как те, что стояли перед ним, не нужно было долго объяснять, что к чему.
Борису Павловичу как-то неожиданно стало неуютно и тревожно: вокруг стояла зимняя непроглядная темень, властвовал сырой холод, слышались только плеск моря за спиной да позвякивание орудий вокруг. Впереди, над холмами, словно зарницы, вспыхивали взрывы бомб и снарядов красноармейской дальнобойной артиллерии.
Окопы, куда их привели, были не такие, какие они рыли, отступая вдоль азовского побережья. Там были ровненькие, сделанные по всем правилам, как на экзамене, а здесь — выщербленные снарядами, кое-где полузасыпанные, с вырванными краями, с глубокими норами, уходящими под бруствер. И какими-то маломерными, мелкими, тут в три погибели пригибаться приходилось. Однако копать глубже не получалось — под ногами чувствовался камень.
— Что это за дырка, камандира? В стена... — спросил у Бориса Павловича Айвазов, один из престарелых «азеров». — Дла поспаля?
— Наверное, для боеприпасов. Поспаля... — перекривил его помкомвзвода. — Вам бы только есть да спать. Иди вкапывайся глубже!