Но сама Прасковья Яковлевна так не считала и все время помнила, что дом этот принадлежит не только ей. Согласитесь, несправедливо было бы потратиться до последней копейки на ремонт, а потом все это делить с теми, кто даже косвенной помощи тому не оказывал.
Хотя... откровенно говоря, ничто не мешало Прасковье Яковлевне официально оценить дом до ремонта, отдать каждому брату треть законно определенной стоимости, и всё. Затем уж оформить дом на себя и ремонтировать. Да, она многие годы жила в нем, пользовалась им. Но она его и поддерживала! Без ее трудов он бы давно превратился в груду глины. Так что такой порядок раздела был бы объективным и справедливым.
Но почему-то не пошла на этот вариант Прасковья Яковлевна... Почему? Скорее всего, не додумалась.
Это был третий аргумент в пользу строительства нового жилья. Осилить такой капитальный ремонт дома, как облицовка стен кирпичом и замена кровли, они на свои деньги не могли. Им нужна была ссуда. Ссуду, причем беспроцентную, тогда выдавали только предприятия, где человек работал. А предприятия выдавали ее только под застройку нового жилья. На ремонт дома, даже на капитальный ремонт, ссуда не полагалась.
Честно говоря, можно было у себя же, на своей же усадьбе оформить участок для нового строительства, заложить там фундамент, а потом оставить ту стройку в покое и взяться за капитальный ремонт старого дома. При наличии денег его вполне можно было сделать за одно лето.
Если бы при таком кульбите Борис Павлович вовремя возвращал заводу долг, то его бы пожурили на собрании коллектива или на заседании профкома за нецелевое использование ссуды, и все. Да и то Борису Павловичу было бы что ответить на такие упреки. Сказал бы, мол, жить в старом доме уже никак нельзя было, а новый ведь за год не возведешь, вот и пришлось сначала чинить старый... Законом это не преследовалось, поскольку выдача предприятием ссуды регулировалась только его коллективным договором[75].
Не нравилось Прасковье Яковлевне только одно...
Приусадебные участки в Славгороде составляли 30 соток для рабочих и 50 соток для колхозников. Но в конце 50-х годов в селе начался строительный бум. Жителям села требовались все новые и новые участки под застройку. И скоро сельский совет исчерпал запас площадей, выделенных под расширение жилой зоны. За счет чего было удовлетворять спрос на новые участки?
В сельсовете выход нашли в том, чтобы рабочим уменьшить размер усадеб до 12 соток. Это позволило применять новое постановление задним числом и отрезать у рабочих по 12 соток огорода для предоставления новым застройщикам. Таким образом, если бы кому-то понравился кусок огорода — а там был отличный молодой сад! — у Прасковьи Яковлевны, то ей бы остался участок в 18 соток, причем с более хорошим садом.
Беря же у самой себя новый участок для застройки, она получала только 12 соток... — весьма неудачную полоску земли размером 20×60 метров.
Как видно из изложенного, все аргументы Прасковьи Яковлевны легко опровергались. Если бы у нее был настойчивый оппонент, то он бы обязательно сыграл на том, что глупо терять 18 соток огорода, если можно отдать только 12. За лишние 6 соток люди друг на друга с топорами идут.
Но Прасковья Яковлевна пожертвовала и сотками, и отцовским садом, и всеми другими соображениями в пользу старого дома и настояла на строительстве нового.
Тетка, которой она продала родительский дом, — вдова с двумя детьми — капитально отремонтировала его, прожила в нем до глубокой старости, затем продала новым жильцам... И он до сих пор стоит, уже 60 лет!
Так почему Прасковья Яковлевна решилась на перемену жилья в ущерб и саду и огороду? И почему умный Борис Павлович с нею согласился и сам впрягся в новостройку, в столь страшную обузу?
Ну, во-первых, Прасковье Яковлевне, конечно, хотелось пожить в новом доме.
Во-вторых, не последнюю роль играл вопрос престижа. Ее родители были людьми простыми, но не бедными. Они всегда стремились иметь все самое лучшее, добротное и новое. Это был их главный житейский принцип. Так они ее одевали, так давали ей образование, так содержали дом и усадьбу, все свое хозяйство. Такой же была и их дочь — Прасковья Яковлевна не могла допустить, чтобы люди, которых она по своим меркам ставила ниже себя, жили в новых домах, а она — в старом.
Но было еще и третье соображение — Борис Павлович...
Проблемы времяпрепровождения
Борис Павлович, увы, все свободное время проводил в праздности, если уместно говорить о праздности рабочего человека. Он не любил физически трудиться, поэтому кое-как содержал межу из желтой акации, которую надо было ежегодно подстригать. А потом забросил ее, и Прасковья Яковлевна, дабы та не превратилась в непролазные дебри, десятилетиями ежедневно вырубала ее под корень специально купленным маленьким топориком.
Так же не сразу Борис Павлович забросил и сад. Сначала перестал следить за деревьями, обрезать и опрыскивать их, а потом выкорчевал одно за другим. И с огородом... С годами он переложил заботу о нем на Прасковью Яковлевну. Помогал в редких случаях, когда шла сезонная посадка или уборка картофеля.
У него не было любимого занятия, ни в чем он не находил удовольствия. Весь образ жизни, заведенный в семье, ему не нравился. Он жил какой-то своей жизнью, отдельной от семьи, отчужденной, странной. Скучна была ему рутина. Какое-то беспокойство владело им, словно глубоко внутри его организма сохранялся активный древний ген кочевничества, ненавидящий оседлость, противодействующий ей и задающий свои законы бродяжничества.
Бориса Павловича увлекали компании друзей, поездки на природу, на рыбную ловлю, иногда застолья с песнями и музыкой, любое мелькание лиц, любые разговоры. Особенно проявились эти его наклонности с покупкой личного транспорта. Да он для этого и покупал его — сначала велосипед, потом мотоцикл, потом машину... Теперь после работы он спешил не домой, а ехал куда-нибудь, к кому-нибудь.
Он не терпел одиночества, все время стремился быть с людьми. Но поскольку в селе найти совсем уж свободные компании затруднительно, то он ездил в гости, даже к малознакомым людям, даже в учреждения, где люди не занимались сложным трудом — где были сторожа, дежурные. Это было курятники, овощехранилища, медицинские диспансеры... Он знал все села своего района и даже Запорожской области, знал там многих людей, которые к нему благоволили и встречали его радушно. Он никому не надоедал, потому что таких знакомых у него были сотни.
Ну и конечно женщины...
Ему все время хотелось праздника, веселых посиделок, беззаботных и легких пустословий, как было в юности. И не то, чтобы он был нетребовательным в выборе собеседников, скорее, он с каждым находил тему для разговора, в каждом откапывал изюминку, каждого наблюдал так пристально, что потом мог о нем рассказывать интересные истории.
Что он искал вне дома? Как будто потерял где-то свою судьбу и хотел по виду узнать ее. Какой Багдад ему мерещился, какой Кишинев будоражил душу? Как после них, таких городов, ему было жить в Славгороде? Что открывала и чем питалась его душа в этих нехитрых путешествиях?
Домой Борис Павлович приезжал только умыться, переодеться и выспаться. Ничто не влекло его в семью, даже если к ним приезжали гости, родные...
Нет, Борис Павлович не пил горькую. Он не умел пить в том смысле, что быстро пьянел, а после этого спешил домой, чтобы лечь спать. Однажды, жестоко переболев гриппом, он и курить бросил и до конца жизни в доме курева не держал.
В еде был неприхотлив, не перебирал едой, не привередничал. Ел очень мало, причем мясное игнорировал. Мог съесть только суп или борщ на мясном бульоне или что-то с мясной подливкой: пюре или отварную вермишель. А рыбу любил и в ухе и жаренную, свежую, и помидоры тоже. Вот, кажется, и все.
Безусловно, на его отношение к любой физической работе повлияло фронтовое ранение. Просто он о нем никогда не думал, наивно полагая, что в том молодом возрасте, когда оно было получено, у него все срослось и заросло без следа. Он не лечился, не оздоравливался, не берегся особенным образом. Старался не набирать вес — вот и все его заботы о здоровье.