Мы какое-то время шли молча, задумавшись каждый о своем. Марина, вероятно, думала о своем муже, который был так жестоко убит. Вдруг она спросила:
– И у тебя не было подруги за все это время?
– Ты знаешь, нет.
– А почему?
– Как тебе сказать… Все годы, что мы прожили, я был самым настоящим подкаблучником.
Марина с недоверием посмотрела на меня.
– Не может быть.
– Да, самым настоящим подкаблучником. Поэтому боюсь попасть под каблук еще раз. А ты почему одна?
– Некогда было.
– А чего некогда-то?
– Да муж когда погиб, остались двое детей, хозяйство, и все на моих худеньких плечиках. Пока муж живой был, я как за каменной стеной была, а потом все самой делать пришлось. Да еще эти «наезды» один за другим. А с ними и пожарные, и СЭС, и налоговая, и администрация со своими претензиями. Некогда было личную жизнь устраивать. Сложно пока в нашем государстве бизнесом заниматься, тем более женщинам.
– Я бы не сказал, глядя на вас.
– Это все не то. А впрочем, давай не будем об этом.
– Давай.
Мы проходили мимо школы, которую я закончил.
– Сюда я бегал десять лет.
– А сейчас встречаетесь с одноклассниками?
– Встречаемся. Одно время только с одним одноклассником общался, Петрусь его зовут.
– Имя такое?
– Нет, фамилия у него Петренко, а имя Виктор. Я уж не помню, почему Петрусем прозвали, сам он придумал или еще кто. Петрусь и Петрусь. Когда я в отпуск приезжал, мы встречались. А вот лет пять назад он мне позвонил и сказал, что одноклассники решили собраться. Теперь каждый год собираемся и отмечаем окончание школы. А одна одноклассница сказала даже, что это она в зеркале выглядит пожилой, а в душе ей по-прежнему семнадцать.
Маня рассмеялась.
– Мы все такие, все в душе семнадцатилетние. А посмотришь, как годы бегут…
– Да, я вот как-то слышал барда Дудкина, у него такие слова есть: «Чем дольше живешь, тем годы короче…»
– А ведь и правда. Я просто не замечаю, как последние годы летят. Просто кошмар, не успеешь оглянуться-повернуться – уже зима, только шубу достанешь – уже лето наступило.
– Да… Так и проходят годы…
Мы вернулись, подошли к Олиному дому, свет она уже погасила, видно, легла спать. Марина предложила посидеть на улице, выпить чайку. Я с удовольствием согласился.
– Или компот? – уточнила Маня.
– Нет-нет, лучше чаю, – сказал я и пошел ставить чайник.
Поинтересовался у Мани, хочет ли она перекусить, но она отказалась.
Я принес вазу с конфетами, печеньем. Марина сидела задумчивая, грустная. Я подошел сзади, обнял ее за плечи, она прижалась ко мне. Мне было очень хорошо с ней. Еще вчера я не знал эту женщину, а сегодня она мне стала такой близкой, понятной. Марина встала, повернулась ко мне, обвила мою шею руками. Я обнял ее за талию, прижал к себе, она поддалась, и мы поцеловались…
Казан
Сегодня брат не смог поехать со мной на рыбалку. Я собрался ехать на Кубань.
– Куда? – уточнил брат.
– Да хочу к парому, – ответил я.
– Так его уж лет двадцать нет, – ухмыльнулся брат. – А места там хорошие. Только возьми «Ниву».
– А что так? – удивился я.
– На своей ты не проедешь, а «Нива» проползет.
Странно, я помнил, что дорога там была хорошая, грейдер, довольно нагруженная, ухоженная… Поеду – увижу.
В самом деле, дорога хорошая, асфальтированная. Правда, асфальт лежал только до Сектора, так мы называем маленький поселочек. А за Сектором в сторону парома шел уже разбитый, и довольно здорово, грейдер. Я вспоминал, как эта дорога шла через лес, обрамленная кюветами. За ними следили, подравнивали, выправляли. Когда разливалась Кубань, вода доходила до самого Сектора, заливая дорогу и кюветы. Паромная переправа не работала. Когда вода спадала, в кюветах оставалась рыба, и мы ее вылавливали руками. В лесу было много ям, которые во время разлива также затапливались. Эти ямы остались как раковины войны, остатки укреплений, сделанные когда-то солдатами, а также воронки от бомб. Они тоже наполнялись водой и рыбой Кубани во время наводнения. В конце августа, в сентябре вода высыхала, но не до конца, и на дне ям в остатках воды была рыба. Мы, пацаны, начинали мутить воду, бегая по дну ямы и поднимая ил. Рыбе, естественно, это не нравилось, кислорода ей не хватало, и она выходила на поверхность воды, тут мы ее руками и ловили. Это было интересное для нас занятие, а вот для рыбы вряд ли.
А сейчас я подъехал к тому месту, где когда-то был паром. Здесь перед Кубанью была площадь, на которой стоял дом паромщика, по тем временам, как мне казалось, довольно приличный дом. Сам паром состоял из двух громадных лодок с настилом и был прикреплен к толстым тяжелым канатам. Все было сделано мощно, добротно. На пароме могли поместиться два грузовика, такие как ЗИЛ-105, полуторка, конные телеги. Мы, пацаны, тоже плавали на пароме – иногда чтобы добраться до другого берега и там порыбачить, а иногда чтобы спрыгнуть на середине реки и проплыть по течению. Паромщики не разрешали прыгать с парома, поэтому раздетых до трусов (тогда плавок не было, все бегали в трусах и босиком) не пускали. Приходилось идти на обман: садились на паром компанией, в одежде, где-то на середине реки раздевались, отдавая вещи кому-то одному, сигали в воду и плыли вниз по течению. Дальше была Пионерская поляна, Колхозная коса. Это уже далеко от парома.