Вечерело, но жара сопротивлялась и не спадала. Часам к десяти вечера долгий солнечный день неохотно сменился короткой теплой ночью. С реки тянуло осенней прохладой со сладковатым привкусом лесных грибов. На опушке леса Федор приказал остановиться и разрешил оправиться.
- Подтянуться, подзаправиться! - скомандовал старшина, когда группа снова собралась вокруг своего командира плотным кольцом. - Чтобы нигде ничего не бряцало.
- Да знаем, Федь. Не рви глотку, - отмахнулся Генрих. - Не в первой поди… А ну-ка, братцы, ублажим командира! Попрыгали!
Разведчики послушно все, как один, запрыгали на одном месте, прислушиваясь к самим себе, не звенить, не бренчит ли что в обмундировании.
- Вот и ладушки, - улыбнулся Зимин, подмигивая Мельнику. - Пельмени да оладушки…
- Веди нас в бой, мы все уж заждались! - с выражением продекламировал Ницше.
Последние слова поволжский немец произнес с торжественным ударением в каждом слове, как лозунг. Старшина хмыкнул, махнул на него рукой и первым шагнул вглубь леса, быстро темнеющего в густых сумерках. Бойцы поспешили вслед за командиром. Дружественная разведке ночная мгла поглотила группу без замедления.
В заданную комбатом Родина точку разведгруппа вышла глубокой ночью, но до восхода солнца оставалось меньше часа. Последние несколько десятков метров преодолели по-пластунски. Внимательно изучив траншеи противника в бинокль, старшина Мельник убедился в правоте Льва Наумовича: на предполагаемом месте стоял замаскированный дзот с крупнокалиберными пулеметами.
- Гена! - змеей зашипел Федор, чуть оглянувшись через левое плечо.
- Здесь я, - отозвался Генрих, незаметно подползший справа от старшины.
- Тьфу ты, как черт из табакерки, - резко оглянувшись вправо, выдохнул командир разведгруппы.
Но лицо Ницше, словно нацепив на себя маску предельной сосредоточенности, не истощало ни капли прежнего шутовства, исчезнувшего бесследно.
- Глянь, - Федор протянул бойцу свой бинокль.
Тот прижался к окулярам глазам и около минуты, почти не дыша, разглядывал дзот и его окрестности.
- О, повезло! Как раз пересменка, Федь… Значит следующий караул через пару часов, - радостно произнес он, и вернул командиру бинокль. - Пусть Ваня со своей оптикой прикроет во-он из того кустарника… Как часового сниму, сразу тащите взрывчатку.
- Зимин, ко мне, - шикнул куда-то в сторону Мельник, и пока снайпер подползал ближе, старшина снова взглянул на лежащего рядом с ним разведчика. - Давай, Ген. Давай, родной, вперед!
Рядовой Ницше торопливо вынырнул из камуфляжа и, оказавшись в немецкой военной форме, пополз к траншее. Старшина же внимательно следил за передвижениями своего бойца в бинокль, коротко распорядившись в отправлении снайпера для прикрытия. Зимин молча кивнул и растворился в темноте.
Переодетый разведчик спрыгнул вне зоны видимости караульного, в метрах пятидесяти от дзота, отряхнулся и уверенно зашагал навстречу часовому-фашисту.
Федор нервно закусил губу и бросил косой взгляд на рядового Мышкина, готового по первому же безмолвному взгляду командира броситься со взрывчаткой выполнять свою работу. Где-то в темноте, так, что и не сыщешь, притаился меткий охотник Зимин, прижавшись к оптике снайперской винтовки и, казалось, всем своим естеством слившись с оружием в единое целое. И только уральский богатырь Емеля Иванов, казалось, безучастно сидел за сосной, прислонившись к еще теплому, шершавому стволу дерева могучим плечом. Но Федор знал, Емеля не спит, а зорко следит за царящей в ночном лесу тишиной, не скрипнет ли где-то что-то, не хрустнет ли веточка, не вспорхнет ли напуганная сонная пташка.
Вернувшись к биноклю, Мельник отчетливо видел, как часовой резко вскочил и вскинул оружие, испугавшись бесшумного появления лже-офицера из-за изгиба траншеи.
Генрих поприветствовал его, важно выпятив грудь и расправив плечи, украшенные витьеватыми посеребренными офицерскими погонами штурмбанфюрерa СС. Форма плененного разведчиками фашиста сидела на Ницше безупречно, словно по нему же ее и шили, чего нельзя было сказать о сапогах. Штурмбанфюрер попался с миниатюрным размером ноги и оттого разведчик сильно прихрамывал на обе ноги. Добротные офицерские сапоги остервенело жали и натирали.