Сегодня мы прощаемся.
Этан уезжает, я уезжаю с ним. Я помню, о чем ты просил меня, Эйра. И буду с ним вместо тебя.
Говорят, смерть наступает не тогда, когда останавливается сердце, а тогда, когда тебя перестают помнить. Пока будем жить мы, Смерть не нагонит и тебя.
Я смотрю на то, как шевелятся губы мужчины, тихо поднимаюсь и отхожу. Этану есть, что сказать - то, что только между вами. Мне тоже - и я говорила это много раз. Сказала и сейчас.
Спасибо. Спасибо за три жизни - от меня и от них. Спасибо за то, что жив он.
Мы уже ничем не сможем отплатить тебе - только памятью. И мы будем помнить, помнить до конца.
Расчищенные утром дорожки уже утопают в снегу. Я бреду по ним мимо бесконечных рядов могил - кладбище выросло вдвое. С надгробных камней смотрят знакомые и друзья - с ними я тоже прощаюсь.
Мы выжили, но какой ценой...
- Орие, - разносится по кладбищу низкий голос.
- Сейчас, - я поспешно шагаю обратно. Окидываю наметанным взглядом сугробы, и из одного вытаскиваю утонувшую в снегу трость. Богиня, и когда он наконец перестанет их терять... - Вот, - вкладываю отполированное дерево в его ладонь.
Чужая рука привычно опускается на плечо, и мы медленно идем обратно. Я не нужна ему, чтобы ходить, для этого хватает трости. Но так он видит хоть что-то - правда, всего лишь моими глазами.
Во дворе отсчитывает последние зимние дни капель, сосульки на коньках крыш влажно блестят на теплом солнце. На плацу снежные сугробы соседствуют с лужами, и ни то, ни другое не устраивает взводного, сварливо покрикивающего на сослуживцев с лопатами. Да, теперь у нас такие учения. Раз в пять минут он поднимает голову, чтобы разразиться руганью в адрес новобранцев, уже битых полчаса безуспешно пытающихся взобраться на крутую крышу башни и сбить наконец лед, пока он не приземлился кому-нибудь на голову - хотя бы тому же коменданту, который заградительных знаков не видит, а потому может оказаться где угодно, душу его в... и так далее.
Весна.
Я вдыхаю полной грудью воздух, в котором уже чудится обещание дождей и обнаженной черной земли, жаркого солнца и проклевывающейся листвы. Этан хмыкает в ответ на предположение взводного и спрашивает, нужно ли мне в казарму.
- Ага. Я быстро.
Еще один смешок. Я закатываю глаза. И эта зараза постоянно читает мне нотации - даром, что ему нет ста пятидесяти, а ведет себя, как старый пень.
Ну и что, что он помнит четыре жизни, а не одну. В следующий раз уже не вспомнит, и слаб будет, как простой смертный, - вот это я называю равными условиями. Тогда мы и проверим, кто кого должен учить жить и занудствовать по поводу и без.
Да, Богиня все-таки отпустила его. Уже сейчас порезы и синяки заживают на нем так же, как и на любом другом. Теперь я знаю, почему раньше было по-другому - для того, чтобы помнить дольше, нужна жизнь, застрахованная от случайностей - ведь с каждым новым рождением воспоминания теряют четкость, смазываются и постепенно уходят в небытие.
Да, Первая из Звезды, ты всегда была злопамятна и обидчива больше, чем подобает богине.
Казарма стоит верх дном - то, что было названо администрацией громким словом "капитальный ремонт", здесь идет уже три месяца, и будет идти еще столько же, если продолжать в том же духе. Я пробираюсь мимо гор строительного мусора к своей койке и начинаю трамбовать в сумку остаток вещей, беспорядочно разлегшихся на койке. Никто не скажет, когда мы вернемся, поэтому беру с собой все.
Мы уезжаем в первый день весны. На юг, через горы, туда, где когда-то лежали поля Нитерры. Туда, куда ведут следы свитка, что когда-то забрала с собой Талери.
Ледяного артефакта больше нет, и, хотя солдаты Корпуса старательно обшарили каждый закоулок пещер на десятки километров вглубь и уничтожили все, что там нашли, это не отменяет войны между мирами и не дает особой уверенности в завтрашнем дне. Мы по-прежнему ничего не знаем о т'хорах - по-настоящему. И, пока мы помним, пока мы знаем, что было сотни лет назад - будем искать. Сначала - свиток, а потом... возможно, уже не понадобится ничего другого.
Это наш вклад в прекращение войны, в которой мы оба слишком многих потеряли.
Я встряхиваю сумку и кладу сверху последнее - мой ящик. Моя жизнь, с прошлым, настоящим и будущим. Глубоко-глубоко, в лабиринте крошечных деревянных ячеек хранится то, что было со мной треть жизни - и едва не перечеркнуло ее навсегда. Небольшой синий камень в серебряной оправе. Хрупкая пустая оболочка. Память.