Вот он - голос крови. И никуда от него не деться.
Оглобля сидел рядом со связистом - Маэст воспринял свою роль серьезно и с присущей ему основательностью. Зима вальяжно развалился в неудобном кресле и презрительно щурился, демонстративно ни на кого не глядя, но его выдавали руки, непрестанно дергающие за прядки тонких серебристых волос.
В прежние времена их цвет и он сам были бы эталоном северянина чистейшей крови - такой же гибкий и узкий в кости, с такой же густой гривкой и пушистым, будто начесанным модницей хвостом, как и наши далекие предки, не жаловавшие грубоватых южан. Но вот косы у него не было - только эти тонкие и абсолютно прямые пряди, не желающие отрастать ниже подбородка.
И это тоже голос крови. Только иной.
Тео сидел в стороне от всех, там, где под потолком крепилась единственная горящая сейчас лампа. Он читал, быстро пробегая глазами строчки на экране, и время от времени заправлял падающую на глаза прядь за ухо. Пышные, угольно-черные завитки послушно ложились прихотливыми волнами под такими же черными пальцами.
Чьей крови этот голос?...
***
Второй день пути проходил во все той же сонной тишине - только Коэни переместился в кабину пилота, переводя Тайлу тявканья и подвывания скальника - единственного, кто знал дорогу. Дайр шел низко и медленно, чуть ли не касаясь днищем верхушек скал, как ищейка, вынюхивающая дорогу.
Ночью мы пролетали Зеркало Слез. Под тонкой коркой льда это озеро похоже на пятно крови - его вода красна настолько, что даже снег у берегов кажется покрытым розовой пылью.
Снег был теперь везде. Слепил снопом отраженного света через стеклопластик пилотской кабины, пускал солнечные зайчики в крошечные окошки под потолком грузового отсека. Вчера его еще не было, а теперь он повсюду - толстой слежавшейся шапкой покрывает горы, каждый камешек, каждый зубчик на пологих склонах.
Белые пушинки за окном взвиваются, опадают, кружатся и опускаются на землю в медлительном, почти церемонном хороводе.
В воздухе висит почти незаметный, но навязчивый запашок паленого пластика - Зима развлекается тем, что втихую плавит подлокотник кресла. Тонкий оранжевый язычок выводит последнюю букву в пошлом анекдоте. Читающий краем глаза чужое творчество Маэс громко хмыкает.
И тут это случается.
Тихо, как вздох, гаснут двигатели. И дайр, кувыркаясь, летит вниз, стремительно и неуклюже.
Я успеваю только заорать: "Держитесь!", безо всякой уверенности, что кто-то вообще услышит. И - больше ничего, потому что посреди грузового отсека, там, где несколько секунд назад сидел Зима, вдруг вырастает обломанный скальный клык. Камень корежит кресла, пробивает крышу и уходит дальше, дальше, дальше...
На голову сыплется хрусткая снежная крошка, тонкими струйками стекает из трещин в камне и трухой запорашивает глаза. От рывков и ударов тело пляшет в жестком кресле, ремни безопасности выбивают воздух из груди. Пальцы на подлокотниках сводит в скрюченную клешню.
От удара, опрокидывающего дайр кормой вниз, клацает челюсть. Каменный зуб пропахивает в потолке длинную рваную прореху и наконец замирает. Замирает дайр, едва заметно покачиваясь с носа на корму.
Становится тихо и мертво. Только в дырах обшивки настойчиво, на одной ноте, посвистывает холодный ветер, и все так же медленно кружатся снежинки, опускаясь на запрокинутые лица.
В ушах звенит.
Я медленно, будто во сне, нашарила пряжку, выпутываясь из ремней. Соскользнула на четвереньках по вставшему дыбом полу к самой корме - там был грузовой люк. Кнопки оказались завалены сорвавшимся с креплений контейнером - я отпихнула его плечом, разрывая куртку, и открыла дверь вручную, с натугой оттягивая скобу.
В щель ворвался холодный воздух и снежная пыль.
Снег, снег, снег, без конца и края.
Контейнеры вывалились наружу, утонув в сугробах почти наполовину. Я спрыгнула следом, на крышку самого высокого и осмотрелась.
Корма насаженного на скалу корабля почти касалась земли. Сплющенный нос лежал на плоской каменной ступени тридцатью локтями выше. Двигатель цел - по крайней мере, на глаз.
Я снова взобралась наверх, на корабль, цепляясь за кресла. Все, что жизненно важно, ясно и так: дайр не упадет еще ниже, вряд ли взорвется и уж совершенно точно никуда больше не полетит. Можно подумать и о экипаже... или о том, что от него осталось.