Ей снились друзья. С кем-то Она виделась часто, с кем-то редко. Дорожила, берегла, ждала, надеялась на встречи. Кто-то был рядом, кто-то далеко, но связь не рвалась. Однажды к ней в гости приехали Москвич и Окружной. Москвич оброс бородою, как леший, и Окружной изменился, похудел – не узнать. Она была рада их видеть, но обстоятельства не позволили пообщаться подольше. Поговорили в коридоре. Простились тепло. Но было неловко. Умерла Элис. Внезапно. Нелепо. Совсем молодой. И как-то посыпалось сразу. Уходили едва ли не каждый год. Те, кому еще жить бы да жить. Она устала ходить за гробами. Она стала бояться смертельного холода. В ее сердце стало так много крестов, что ходить по этому кладбищу можно было часами.
Ей снилась мама. Снилась последняя встреча с нею. Мама снова завела разговор о том, кого лучше прописать в ее комнату. Хотя уже давным-давно решили, что это должна быть ее старшая дочь. Она смирилась уже с тем, что ее саму мама ни в какую не хочет прописывать к себе, хотя это было самым простым решением вопроса. Но зачем каждый раз снова и снова повторять «Кому? Кому лучше?» Тем более что уже через полгода старшая дочь стала бы совершеннолетней, и ее прописка никак не повлияла бы на необходимость переоформления документов на получение пособия. Мама снова в чем-то каялась, плакала и курила, курила. Ей уже нужно было собираться домой, Она заехала ненадолго, чтобы договориться о том, когда лучше приехать с семьей в новогодние каникулы. Ей нужно было собираться домой. Но Она почему-то все сидела и вместе с мамой курила одну за другой. Что-то словно парализовало волю, убило желание двигаться, подавило потребность спешить. Мама говорила, говорила, повторяя одно и то же в который раз. Вдруг лампа под шелковым абажуром судорожно мигнула и словно пролила мимо мира половину своего света. Воздух вздрогнул, качнулись клубы дыма, медленно расплывавшиеся в воздухе. Стало как-то странно, темно и тревожно. Время словно замедлило свой бег, звуки провалились куда-то, или заглушались странным звоном в ушах. Она смотрела на маму, которая продолжала что-то говорить, неестественно медленно шевеля губами. А ей стало так тоскливо. И совершенно четко и ясно прозвучала в голове мысль: «Ничего-то ты, мама, нам не оставишь. И вижу я тебя последний раз». Это было настолько ужасно, что Она затрясла головой, чтобы прогнать наваждение. И в следующий миг звон пропал, и лампа засветила, как обычно, и дым спокойно растекся под закопченным потолком, и мама, ничего не заметив, продолжала говорить. Но меньше, чем через неделю, в первых числах Нового года, мама умерла. Внезапно. Нелепо. Умерла от воспаления легких. Умерла потому, что не легла вовремя на обследование в больницу и, соответственно, пропустила болезнь. Умерла, собираясь, видимо, пойти в магазин, успев только сунуть одну руку в рукав шубы. Когда вскрыли дверь и вошли в комнату, обнаружили ее, лежащую на полу, с шубой. А рядом аккуратно стояли сапожки. И в телевизоре, включенном на полную громкость, Волк кричал Зайцу: «Ну, погоди!» Так что вместо новогодних каникул, вместо хороводов у елки и мерцания гирлянд были похороны. И пустота. И примерно на сороковой день мама явилась во сне. В комнате без окон и дверей. Той самой, в которой ей уже случалось бывать, встречаясь с ним или с кем-то из ушедших друзей. Она сидела, как всегда, на полу. И мама появилась, будто ниоткуда. Она стояла у зеркала, помолодевшая, в красивом черном платье, с пышной прической, и красила губы. «Привет, мам», - сказала Она. «Привет. Как дела?» - через плечо бросила мама. «Да, вроде, нормально все. Хорошо», - сказала Она. «Ну и хорошо, что хорошо», - ответила мама, - «Ладно, ты извини, меня ждут», - и не глядя на нее, поправила волосы и уверенной походкой ушла в появившуюся и снова закрывшуюся за нею дверь, тут же исчезнувшую без следа.
Ей снилась музыка. Снились репетиции, концерты, поездки. Большие и маленькие залы, свет софитов и лучи прожекторов. Снилось мерцание внимательных глаз. Снился огонь протянутых к ним рук, пальцы, похожие на языки пламени. Она выходила к микрофону, меняя образы, бросаясь в поток звуков, как в омут, как в бешеные струи водопада. Она проживала каждую песню, как целую жизнь – от рождения до смертного часа. Она пела сама и, слушая голос своего Солнца, вторила ему. Летала и падала, скользила темными переулками и шла через дым, звенела вместе с булатными струнами и падала в страну чудес, и снова и снова поднимала непокорные флаги любви.