Он заметил мой взгляд, обернулся. Увидел меня. И… улыбнулся.
— Доброе утро, — сказал он. — Как самочувствие? Вода и таблетки помогли?
Я кивнула, онемев от масштаба произошедшего.
— Что… что ты делаешь?
Он широко взмахнул рукой с корчевателем, словно фехтовальщик, представляя поле боя.
— Навожу порядок. Изучил почву, разобрался с растениями. Место перспективное, но требовало капитальной работы. — Он указал на яблони. — Эти ещё живы. Нужно обрезать, обработать, подкормить. Вот здесь, — он ткнул инструментом в сторону зарослей у забора, — были розы. Видно по корешкам и обломкам веток. А здесь, — он шагнул ближе, к вскопанному участку, — отличное место под грядки. Солнца много. Или под цветы. Решай.
Он говорил с непривычной… увлечённостью? Нет, скорее с чёткой ясностью замысла. Но в его глазах горел тот же внимательный огонь, что и при разборе детектива.
— А там, — он указал на дальний угол, под кроной старого клёна, который я раньше в зарослях и не замечала, — можно поставить беседку. Простую, деревянную. С видом на сад. Спокойное место, не продувается. Отлично подойдёт для… — он чуть помедлил, — для того, чтобы проводить время. Нам.
Нам.
Слово повисло в воздухе, неожиданное и тёплое, как первый лучик солнца после долгой зимы. Оно обожгло сильнее вчерашнего виски. Мы? Я и он? Я и этот навороченный агрегат из полимеров и алгоритмов? Я привыкла к «я». «Я поела», «я работаю», «я скучаю». «Мы» прозвучало как заявление о… союзе? Общем будущем? Нелепо. Но почему-то сердце сжалось не только от неловкости.
— Беседка? — выдавила я, пытаясь вернуться к делу. — Это… звучит масштабно.
Он подошёл ближе, бросив инструмент. Теперь я видела его вблизи. И видела грязь. Тёмные подтёки на серой рубашке, налипшие комья чернозёма на брюках у колен. И на лице. Чёткая грязная полоска на лбу и пара брызг грязи на скуле, возле челюсти. Он выглядел… измазанным. Настоящим. Не той стерильной куклой из кейса.
Что-то во мне дрогнуло. Бездумно, на автомате, я подняла руку. Край моего рукава халата был мягким. Я потрогала им его щёку, протёрла ту самую грязную полосу на скуле. Провела ещё раз. Ткань собирала влагу и грязь.
— Весь вымазался, — пробормотала я, не глядя на него, уставившись на пятно. — Прямо как ребёнок в песочнице.
Он замер, давая мне это сделать. Его взгляд тяжело лежал на мне, следя за каждым движением, за каждым моим вздохом. Когда я убрала руку, пятно лишь слегка посветлело.
— Прости, — сказал он, и в голосе вдруг прозвучало не привычное равнодушие, а… растерянность? — Не рассчитал, что запачкаюсь во время работы. Учту.
Мне хотелось улыбнуться этим его словам, но не вышло. Напряжение висело в воздухе, густое, как запах свежевскопанной земли. Я опустила руку. Но прежде чем она успела опуститься, его пальцы схватили моё запястье.
Не грубо. Аккуратно, но крепко. Я вздрогнула, глянула на него. В его глазах не было вчерашнего изучающего взгляда или намёка на «расширенный режим». Было что-то совсем другое. Сосредоточенное. Вопрошающее. Будто он ловил сигнал, который не мог разобрать. Он взглянул на моё запястье в его руке, потом снова в мои глаза. Его пальцы слегка сжали мою руку.
Я не выдержала этого взгляда, этого немого вопроса. Отвести глаза было проще.
— Тебе… тебе нужно помыться, — вырвалось резко, почти грубо, из пересохшего горла. Я попыталась выдернуть руку. Его пальцы на мгновение впились сильнее — не больно, но ощутимо. — А я… я поищу тебе сменку. Чистую.
Тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев на яблонях и бешеным стуком крови в ушах. Его большой палец легко провёл по тыльной стороне моей руки.
Потом, словно превозмогая что-то, его пальцы разжались. Он отпустил мою руку.
— Будет сделано, — произнёс он ровно, но без прежней безжизненности. — Душ. Одежда. Жду указаний в доме.
Он повернулся и ушёл, оставив за собой грязные следы на вымытом полу прихожей. Я осталась стоять на пороге, глядя ему вслед, сжимая запястье, где всё ещё горело от прикосновения. Во дворе пахло осенью, сырой землёй и чем-то новым, пугавшим не меньше, чем вчерашний «расширенный режим».