Но обида никуда не делась. Я чувствовала её кожей: в том, как его пальцы избегали малейшего прикосновения, когда он подавал мне чашку; как взгляд скользил мимо, а не на меня, как раньше; как он замирал, заслышав мои шаги, делая вид, что слова в книге вдруг стали куда интереснее. Не знаю, что творилось в его «Динамической нейросетевой матрице», но это было не просто следование протоколу «после отказа — дистанция». Это было… отступление. Отключение той самой важной части, что делала его чем-то большим, чем просто функцией.
Раннее субботнее утро выдалось прохладным и ясным, с небом цвета размытой акварели и воздухом, пахнущим последними осенними цветами и сырой землёй. Я вышла в сад, потягиваясь, — не столько за вдохновением, сколько чтобы сбежать от экрана ноутбука. И замерла.
То, что он сделал за две недели молчания, впечатляло. Тот хаос бурьяна, что я когда-то считала своим двором, теперь напоминал… парк. Аккуратные грядки с ещё хрупкой зеленью всходов, дорожки, посыпанные гравием, подстриженные яблони. И клумбы. Огромные, пышные клумбы вдоль забора, где цвели те самые маргаритки и незабудки из купленных мной на импульсе семян. Белые, голубые, розовые пятна на фоне тёмной земли — наивные, трогательные. Как детский рисунок, исполненный с инопланетной точностью. Он стоял у дальней клумбы, спиной ко мне, вбивая колышки для будущих вьющихся растений. На нём была одна из тех простых тёмных футболок, что я купила ему «для грязной работы» (хотя он, конечно, отстирывал их до идеальной чистоты после каждого выхода). Мускулы спины играли под тканью при каждом движении. Солнце золотило его затылок.
Он знал, что я вышла. Даже не обернувшись, он слегка замер лишь на мгновение — едва уловимая пауза в работе, — а потом продолжил вбивать колышек. Упрямо. Отстранённо. Я медленно прошла вдоль грядки с зеленью, любуясь его трудами, но не смея нарушить это хрупкое перемирие молчания. Не заметив под ногами садовый шланг, я зацепилась за него. Я не удержалась, шлёпнулась на колени с глухим «Ох!». Больно не было — мягкий гравий смягчил падение, — но от неожиданности я вскрикнула.
Он был рядом почти мгновенно. Бросил лопату — она воткнулась в землю вертикально, как знамя. Присел на корточки, его лицо было напряжённым, брови сведены. Он быстро протянул руку, чтобы помочь, но замер в сантиметре от моего локтя, словно обжёгшись. Он всё ещё боялся. Боялся коснуться после того раза. После моего крика, моего бегства.
— Ты в порядке? — спросил он, и я уловила лёгкое напряжение в голосе.
Я отмахнулась, отряхивая гравий с коленей, чувствуя себя идиотски: — Да ничего, просто споткнулась об шланг. Всё в порядке.
Он не убирал застывшую руку. Его взгляд упал на шланг, потом вернулся ко мне. — Это я виноват, — произнёс он. — Не убрал инвентарь после полива. Доставил тебе неудобство. Прости.
Мы молчали. Тишина повисла тяжёлым, влажным грузом. Я смотрела на его руку, всё ещё зависшую рядом со мной, на маргаритки за его спиной. На его лицо, где не было ни гнева, ни обиды — только эта безупречная, ледяная корректность. И мне вдруг стало ужасно жаль. Жаль его, жаль эти цветы, жаль этот дурацкий шланг, жаль нас обоих.
— Маргаритки… взойдут? — спросила я неожиданно для себя, кивая на клумбу. — Выглядят… живыми.
Он медленно опустил руку. — Процесс идёт в соответствии с прогнозом. Цветение продлится до первых серьёзных заморозков. Они… устойчивы. — Он сделал паузу, словно подбирая слово, избегая «оптимальны» или «эффективны». — Тебе нравится? — Да, — искренне ответила я. — Очень. Спасибо.
Он смотрел на меня. Потом, с видимым усилием, словно преодолевая невидимый барьер, он протянул руку. Чтобы помочь встать. — Позволь.
Я взяла его руку. Он помог мне подняться легко и уверенно. Мы стояли лицом к лицу на гравийной дорожке, солнце припекало спину, а между нами всё ещё висела невидимая стена.
— Чем… чем бы хотел заняться сегодня? — спросила я, ломая молчание. Вопрос прозвучал нелепо, но я не могла больше терпеть эту каменную маску. — Может, сходим куда-нибудь? Погода отличная.
Он задумался. По-настоящему. Не мгновенная обработка данных, а пауза, в которой чувствовалось взвешивание вариантов, риск. — Давай сходим в лес, — предложил он наконец. — К реке. Там… тихо. И воздух свежий. Если ты не против.
Предложение было простым. Но за ним стояло нечто большее, чем «оптимизация досуга». Это был мост. Шаткий, но мост.