— Идти? В таком состоянии? На автобус? — Владимир неодобрительно покачал головой. Его рука на моём локте слегка сжалась. — Ты же сама видишь, что еле стоишь.
Он кивнул в сторону шумной улицы.
— Ты же сейчас упадёшь. Давай я тебя отвезу. Или… может, тебе страшно сразу домой? Можем посидеть где-нибудь в тихом месте. Выпьем воды, ты немного успокоишься.
Предложение повисло в воздухе. Отказаться? Вызвать такси и трястись в нём одной? Или ждать автобуса среди равнодушных людей? Или… сесть в машину к человеку, который только что описал мне ад, но сейчас казался единственной точкой опоры в рушащемся мире? Его тревога выглядела подлинной. Его предложение — разумным. Меньшим из зол. Единственным выходом из оцепенения.
Я посмотрела на него. Ни намёка на хищность — только практичная забота. «Просто отвезти». Место, чтобы перевести дух. Прийти в себя. Решить, что делать дальше.
Я не могла вымолвить ни слова. А еле — еле кивнула.
— Пойдем. Машина тут, рядом.
Он развернулся и повёл меня вдоль каменной стены музея, за угол, на небольшую охраняемую парковку. И тут я увидела его машину.
Она не просто «не была дешёвой». Она была… из другого мира. Длинный, стремительный силуэт цвета жидкого серебра. Бесшумный электромобиль премиум-класса, который я раньше видела разве что на картинках в журналах. Слишком чистая, слишком новая, слишком продвинутая. Блеск её линий под утренним солнцем казался вызывающим. На ветровом стекле не было ни пылинки. Она смотрелась как транспортное средство из того самого «будущего», о котором только что вещали на выставке. Казалось немыслимым, что такая машина могла принадлежать даже очень успешному архитектору — она выглядела как атрибут иного, гораздо более высокого статуса.
Владимир легко дотронулся до ручки двери пассажира. Дверь бесшумно отъехала, открывая салон, от которого пахнуло дорогой кожей. Кресла — глубокие, прямо как в бизнес-классе. Панель приборов — сплошной минималистичный дисплей, мерцающий приглушённым синим светом.
— Садись, — его голос был мягким, но в нём слышалась неоспоримая команда. — Всё будет в порядке.
Я сделала шаг. Каблук зацепился за неровность в асфальте. Пошатнувшись, я чуть не упала, но Владимир мгновенно подхватил меня. Его рука крепко обхватила талию, и он буквально втолкнул меня на безупречно гладкое, прохладное кожаное сиденье. Дверь бесшумно закрылась за мной, отсекая шум улицы. В салоне воцарилась мёртвая тишина, которую нарушало лишь едва слышное гудение систем машины.
Он обошел вокруг капота, его фигура за тонированным стеклом казалась размытой, нереальной. Я осталась одна в этой идеальной, дорогой, до стерильности чистой клетке. Страх перед Аресом, ещё секунду назад всепоглощающий, на миг отступил, сменившись новым, холодным ужасом. Куда он меня везёт? И кто он на самом деле?
Машина тронулась абсолютно беззвучно. Плавно, будто лодка, отчаливающая от пристани. Мы выехали с парковки, влившись в поток машин. Владимир не отрываясь смотрел на дорогу. Я вжалась в стекло, глядя, как мелькают за окном улицы.
Внутри царила тишина. Роскошь салона, идеально сидящий пиджак Владимира, даже едва уловимый аромат кожи — всё это не успокаивало, а наоборот, лишь наращивало тревогу. Слишком… не в его стиле. Не сочеталось с человеком, который с таким знанием дела говорил о «архитектурной депрессии» и с такой жуткой убедительностью — о сломанных алгоритмах эмпатии.
«Разве может быть у архитектора такая машина? — язвил внутренний голос, пытаясь заглушить панику. — Неужели проекты «космических тостеров» для детских площадок так хорошо оплачиваются? Или он наследник нефтяной империи, которому стало скучно и он решил поиграть в архитектора?»
Владимир, видимо, почувствовал моё напряжение. Он не повернул головы, его руки уверенно лежали на руле, но уголок его рта дрогнул в лёгкой усмешке.
— Нравится? — неожиданно поинтересовался он. — «Серебряная молния», как её мне прозвали. Говорят, выглядит немного… агрессивно для такого скромного человека, как я.
Я промолчала, не в силах выговорить ни слова. Агрессивно? Это ничего не сказать. Она выглядела как боевой корабль пришельцев, севший для заправки.
— Отец, — вдруг продолжил он, будто отвечая на мои немые вопросы, плавно меняя полосу. — У него… специфическое чувство прекрасного. И непоколебимая вера в то, что немецкий автопром — апофеоз инженерной мысли. Подарок на тридцатилетие. «Чтобы ездить с комфортом и не позорить фамилию», — процитировал он с хорошо знакомой смесью иронии и какой-то усталой покорности. — Практично, бесспорно. Бесшумная, экономичная, с безопасностью всё в порядке. Но иногда, знаешь, так вот хочется сесть за руль какого-нибудь древнего «жигуля» с треснувшим стеклом и гремящим глушителем. Чтобы душа громко пела. А не тихо тикала, как часовой механизм.