Его объяснение было слишком уж гладким и выверенным. Словно он ждал этого вопроса. Словно отрепетировал речь. «Подарок от папочки с амбициями»… Что ж, почему бы и нет? Я просто кивнула, стараясь изобразить понимание, но внутри засел колючий осколок сомнения. «Душа поёт… — язвила я про себя. — А истории про смертоносных андроидов — это что, баллады?»
Машина свернула с шумной магистрали и нырнула под сень старых деревьев, и будто попала в другой мир. Городской гул сменился шелестом листвы и щебетом птиц. Мы оказались в огромном лесопарке на окраине. Воздух, прохладный и влажный, пах хвоёй, прелой листвой и… спокойствием. Настоящим, почти осязаемым. Владимир припарковался на почти пустой стоянке у входа.
— Здесь тихо, — сказал он, выключая двигатель. Нас накрыла абсолютная тишина, такая контрастная после городского шума и гула систем автомобиля. — Можно подышать. И… прийти в себя.
Он вышел, обошёл капот и открыл мне дверь. Его жест был галантным, но ненавязчивым. Он не протянул руку для помощи, а просто стоял рядом, давая мне пространство. Я выбралась, пошатываясь на каблуках, всё ещё чувствуя, как подкашиваются ноги. Осенний воздух обжёг лёгкие — чистый и резкий.
— Спасибо, — пробормотала я, и это прозвучало искренне, впервые с музея.
— Не за что, — он улыбнулся как-то по-новому, легко, без следов привычной иронии. — Пройдёмся?
Мы пошли по широкой аллее, усыпанной золотыми и багряными листьями. Владимир шёл чуть впереди, указывая путь, но не забегая далеко, соблюдая дистанцию. Он не лез с расспросами, не пытался «разобрать моё состояние по полочкам». Он просто молчал рядом. Говорил о простом: о том, как красиво горят клёны на солнце, о смешной белке, что уронила шишку прямо перед нами, о запахе мокрой коры после ночного дождя. Никаких андроидов. Никаких «Эмпатийных проектов». Только здесь и сейчас. Этот покой, его неназойливая компания, простые слова — всё это медленно, но верно делало своё дело. Острая, парализующая паника, сжимавшая горло в музее, начала отступать. Ей на смену пришла глубокая, пробирающая до костей усталость — будто после долгой болезни. А потом, понемногу, пришло осторожное, хрупкое успокоение. Мысли перестали метаться. Они всё ещё были тяжёлыми и тёмными, но уже не разрывали сознание в клочья. Я могла дышать.
Аллея вывела нас к озеру. Вода, тёмная и неподвижная, словно полированное стекло, отражала высокое бледное небо и огненные кроны деревьев по берегам. Тишина здесь была ещё глубже, которую нарушал лишь изредка всплеск рыбы или шелест опавшего листа. Я остановилась, вдыхая сырой, чистый воздух полной грудью. Казалось, лёгкие впервые за сегодня вздохнули как следует.
— Красиво, — прошептала я скорее для себя.
— Да, — тихо откликнулся Владимир, остановившись рядом. Он смотрел на воду, и в его всегда таких острых, наблюдательных глазах появилось что-то отдалённое, мягкое. — Мне всегда тут нравилось. Моя мама… она обожала это озеро.
Он приостановился, достал пачку сигарет, но передумал и убрал её обратно в карман пиджака.
— Мы приезжали сюда, когда я был маленьким. Летом — купаться, осенью — просто гулять, искать каштаны, собирать листья… — голос стал тише, в нём появились тёплые, ностальгические нотки, незнакомые мне. — Она могла часами сидеть на том берегу, — он кивнул в сторону старой, покосившейся скамейки под огромным дубом, — с блокнотом. Рисовала. Цветы. Птиц. Облака. Говорила, что здесь мысли текут иначе. Спокойнее.
Он умолк, задумчиво глядя на воду, словно вглядываясь в те самые безмятежные моменты из прошлого. Потом по его лицу скользнула лёгкая тень.
— Потом… жизнь развела. Я — погрузился в свои проекты, амбиции, бетонные джунгли. Она… осталась здесь, в своих акварелях и тишине. Стали реже видеться. Разговоры постепенно сходили на нет, превращаясь в сухие отчёты о делах. — Он пожал плечами, сдержанно, и в этом жесте читалось и сожаление, и какое-то принятие. — Так, наверное, бывает. Отдаляешься, не замечая как. А потом… потом её не стало. Год назад. Инсульт. Всё было быстро.
Последнее слово он бросил отрывисто, резко отвернувшись к озеру. Его профиль напрягся, челюсть сжалась. Я увидела, как вздрогнули его плечи под пиджаком — один сдержанный, почти подавленный рывок. Он не стал расписывать своё горе, не уходил в драматизм. Просто… конец. Точка. Но в этой сдержанности была такая бездонная боль, что у меня самой сжалось сердце.