— Владимир… — я легко коснулась его руки, лежавшей на перилах небольшого деревянного мостика, к которому мы невольно вышли. — Мне так жаль. И… я понимаю. Не точно так, но… понимаю это отдаление. Моя мать… она просто уехала. Давно. К морю, к солнцу, к очередному «своему принцу». Бросила дом. Меня. — Я не планировала говорить об этом, особенно ему. Но что-то в том, как он отвернулся, как сжались его пальцы на перилах — этот немой язык боли, до мурашек знакомый… — Для меня она… как будто умерла. Только без похорон и прощания. Просто перестала быть частью моей жизни. Словно персонаж из книги. — Я горько усмехнулась, глядя на своё отражение в тёмной воде. Оно колыхалось и искажалось, будто живая иллюстрация к моим мыслям.
Он повернулся ко мне. Его взгляд, чуть влажный, встретился с моим. В его глазах не было жалости — одно лишь понимание. Та самая молчаливая солидарность двух сирот, которые потеряли матерей по-разному, но одинаково навсегда. Он не стал расспрашивать или предлагать пустые утешения. Просто положил свою большую тёплую ладонь поверх моей руки, всё ещё лежавшей на его рукаве. Лёгкое, поддерживающее прикосновение.
— Спасибо, что рассказала, — тихо сказал он. — Выходит, мы… коллеги по несчастью. Хотя ты, наверное, покрепче меня. Твоя утрата… она была растянута во времени. Это, пожалуй, ещё больнее.
Я покачала головой, не находя слов. Что больнее, что легче — какая разница? Рана была общей. И в эту минуту, на тихом берегу, под сенью старых деревьев, Владимир перестал быть загадочным архитектором с подозрительной машиной или источником жутких новостей. Он стал просто человеком. Своим по горю. Между нами протянулась хрупкая, неожиданная нить доверия.
Мы молча смотрели на воду, на осенние отражения в тёмной глади. Внутренний ураган наконец стих, оставив после себя лишь глубочайшую усталость и… странное, осторожное чувство, что под ногами всё же есть твёрдая почва. Что мир не рухнул окончательно.
Вдалеке резко прозвучал автомобильный гудок. Я вздрогнула, словно очнувшись ото сна, и машинально потянулась к карману. Часы на телефоне ударили по сознанию: ПОЛДЕНЬ. Я провела с Владимиром больше трёх часов. Целых три часа! А Арес… Арес ждал. Поверив моей лжи о «срочном совещании у самого что ни на есть Начальства». Острое, жгучее чувство вины смешалось с остатками страха, всплыв при одной мысли о нём. О его возможной… опасности. О том зеркале, которое он поднёс к моей душе и которое, по словам Владимира, могло искажать отражение до смертельного.
Но теперь, после парка, озера, этой странной исповеди у воды, страх уже не был паническим. Он стал холодным, аналитическим. Как проблема, которую нужно решить. Разобраться. Посмотреть в глаза. Убедиться. Прятаться было уже некуда. Да и не хотелось. Усталость от бегства перевешивала страх.
— Мне… мне пора, — сказала я, отрывая взгляд от экрана. — Очень. Владимир не стал удерживать. Он лишь внимательно посмотрел на меня, словно проверяя моё состояние.
— Успокоилась? — спросил он просто. — Да. Спасибо. Огромное спасибо, Владимир. Я… не знаю, что бы делала без этой передышки. — Это была чистая правда.
Он кивнул, и на его губах тронулась лёгкая улыбка. — Тогда поехали. Отвезу тебя. Домой? — Он произнёс это естественно, без какого-либо подтекста.
Я замерла на мгновение. Домой. К Аресу. По спине пробежала дрожь. Но рядом был Владимир — с его сдержанной силой и неожиданно обнажившейся уязвимостью. И парк за спиной, дышащий покоем. И озеро, хранящее тишину.
— Домой, — подтвердила я, и в этом слове прозвучал не только долг, но и вызов. Себе. Ему. Всей этой ситуации. Пора было разбираться.
Он помог мне сесть в машину, прикрыл дверцу. «Серебряная молния» бесшумно тронулась и поплыла обратно — к шумному городу, моему тихому, безумному пригороду, к Аресу.
Машина Владимира плыла по пригородным дорогам. Я снова прильнула к стеклу, наблюдая, как знакомые пейзажи проплывают мимо, словно кадры чужого кино.
— Ты как? — осторожно спросил Владимир, плавно переключая передачу. Его рука соскользнула с рычага КПП и на долю секунды, почти невесомо, коснулась моего бедра. — Не замёрзла? Кондиционер тут иногда перебарщивает.
Прикосновение было мгновенным, «случайным», как и всё у него. Но по коже пробежал электрический разряд. Не страх и не возбуждение — настороженность. Я чуть отодвинулась, будто невзначай.
— Нет, всё нормально, — ответила я, глядя в окно.