— Ты права, я не должен хотеть тебя... — прошипел он прямо в губы, его дыхание стало прерывистым, горячим. —...но чёрт возьми, эта твоя борьба... она сводит с ума!
Его язык грубо и властно впился в мой рот. Поцелуй потерял всякую тень нежности, превратившись в захват, в демонстрацию силы. Его бёдра давили на мои, его рука на ягодице сжимала так, что, наверное, должен был остаться синяк. Внутри меня вспыхнул яркий и острый страх, смешиваясь с волной возбуждения от этой звериной, опасной близости.
И тут я заметила его взгляд. Он целовал меня, но его глаза были открыты. И смотрели не на меня. Они были устремлены поверх моей головы, туда, где за деревьями и моросящим дождём стоял мой дом. Он смотрел туда намеренно. Как будто ждал. Как будто знал. Провоцировал.
И тогда я услышала. Не звук шагов — дождь заглушал бы их. А хруст. Резкий, отчётливый хруст гравия под тяжестью. Словно кто-то наступил и замер. Прямо за спиной Владимира.
Я рванулась, пытаясь оторвать голову от его хватки, шире раскрыть глаза. Владимир, почувствовав мой порыв, лишь сильнее прижал меня к машине, его губы не отпускали моих. Но краем глаза я успела увидеть.
В пяти шагах от нас, на краю дороги, стоял Арес.
Он не шёл. Не бежал. Он был неподвижен, как изваяние, внезапно выросшее из серой дождевой пелены. На нём была какая-то старая рабочая рубашка, запачканная землёй и глиной — похоже, он копался в саду, у нашей беседки. Рукава были закатаны по локоть, обнажая предплечья, по которым стекали капли дождя, смывая грязь.
Но не это было самым страшным.
А его взгляд. Он смотрел не на Владимира, который держал меня в этом жестоком объятии. Он смотрел прямо на меня. В упор. Его каре-янтарные глаза, обычно столь выразительные, были сужены до двух узких, светящихся щелей — прямо как у хищника, замершего перед прыжком. В них не было ни ярости, ни ревности в привычном смысле. Там было что-то глубже, холоднее. Абсолютное знание. Абсолютное разочарование. И самое страшное — приговор.
Он видел. Всё. Мою ложь. Всю мою постыдную правду: вот мои губы под чужими губами, вот моё тело, прижатое к чужому. Он видел само предательство. И этот взгляд, пронзительный и безмолвный, был страшнее любых слов. Он был моим наказанием. Здесь и сейчас. Под моросящим дождём, на грязной обочине, в мёртвой хватке человека, который, кажется, и привёл нас всех к этой точке.
Владимир, наконец почувствовав ледяную волну этого взгляда, разжал хватку и медленно, почти театрально, оторвался от моих губ. Он не обернулся сразу. Сначала он посмотрел на меня — с выражением странного, почти ликующего удовлетворения на лице. А уж потом, очень медленно, повернул голову к Аресу.
Тишина натянулась, как струна, готовая лопнуть. Лишь дождь шелестел по листьям клёнов и по крыше машины. Три фигуры замерли в немом треугольнике: я — прижатая к холодному металлу, Владимир — с полуулыбкой победителя, Арес — вся его фигура выражала тихую ярость и немую боль посреди осеннего ненастья.
9
Дождь стёк по моему лицу холодными ручейками, смешиваясь со жгучим стыдом, заливавшим щёки. Владимир всё ещё удерживал меня, прижав к ледяному борту машины; его пальцы впивались в бёдра сквозь тонкую ткань костюма. Дыхание с запахом ментоловой жвачки обжигало кожу. Он посмотрел на Ареса не сразу. Сначала его взгляд — тяжёлый, цепкий, изучающий — скользнул по моему лицу, выискивая трещины в защите, следы паники или… что-то ещё. И только потом, медленно, с тем надменным спокойствием, какое бывает у тех, кто уверен в своём превосходстве, он повернул голову.
— Кто это, милая? — Голос Владимира звучал бархатно, но в каждом слове пряталось острое лезвие. Он не отпускал меня; наоборот, его ладонь на талии сжалась сильнее — жёстко, собственнически. — Муж? Ревнивый любовник? Это от него ты так усердно пряталась? А? — Он наклонился ближе, его губы почти коснулись моего уха. — Ну? Жду ответа.
Арес стоял неподвижно. Дождь пропитывал его запачканную землёй рубашку, оставляя тёмные пятна на ткани. Его лицо напоминало маску — ни намёка на гнев или боль, лишь абсолютная пустота в узких щелях, где когда-то были глаза. Но я заметила дрожь в его левой руке, сжатой в кулак у бедра. Увидела, как напряглась линия челюсти под гладкой кожей.
— Отойди от неё. — Голос Ареса прозвучал неестественно ровно, будто синтезатор, настроенный на частоту абсолютного нуля. Ни угрозы. Ни эмоций. Только чистый приказ.