«Зеркало, — отозвалось эхом в голове. — Это ты наполнила его хаосом».
Что отразилось бы сейчас, стоило мне подойти к нему? Страх? Ненависть? Жалость? Снова тот самый хаос. Который ведёт или к сбросу, или… к «Изъятию».
Но что, если… если попробовать поднести к зеркалу что-то другое? Неуверенную, но честную попытку? Не оправдания, а признание своего страха и… ответственности? Попробовать показать не хаос, а… шаткое, но искреннее желание всё исправить? Дать последний шанс не машине. Нам обоим. Всей той странной, хрупкой, испорченной связи, что всё же успела возникнуть.
Сброс… «Чистый Лист»… Это было бы полным стиранием Ареса. Убийством того, кто когда-то задавал вопросы о любви. «Изъятие»… Просто быстрая и чистая смерть от рук анонимной команды.
Я медленно поднялась с пола. Ноги дрожали, но выдержали. Подошла к зеркалу над комодом. Увидела измученное, опухшее от слёз лицо. Синяки под глазами. И где-то в глубине — едва заметную искру. Не надежды. Твёрдой решимости. Желания поставить на кон всё.
Я не потянулась к телефону, чтобы начать сброс. Я повернулась к двери. К нему. К зеркалу, которое я сама исказила.
Я должна была попробовать. Честно. Без самообмана. Всего один раз. Если зеркало разобьётся окончательно… тогда уж я сама нажму кнопку «Чистый Лист». Лишь бы не они. Чтобы у него был шанс начать с чистого листа… с кем-то другим. Потому что пережить это ещё раз я не смогу.
10
Я решаю подождать до утра. Всю ночь ворочаюсь в простынях, которые пахнут им. Каждое движение отдаётся болью в запястьях. Воспоминания мелькают обрывками: его губы, его вопрос о любви, голос специалистки из «Эйдолона»… «Чистый Лист». «Утилизация».
Под утро проваливаюсь в тяжёлый, без сновидений сон. И сквозь эту глухую пелену пробивается назойливый, далёкий звук. Звонок в дверь. Один. Другой. Мозг, затуманенный усталостью и адреналиновым похмельем, лениво отмахивается: наверняка ошиблись домом… или это сон… да отстаньте…
Просыпаюсь от тишины, которая кажется оглушительной после воображаемых звонков. В комнате — серый, бесцветный свет раннего утра. Встаю не сразу, будто пьяная: мир качается, ноги ватные, каждая мышца ноет. Одеваюсь на автомате — старые джинсы, растянутый свитер, без разницы. Спускаюсь вниз, держась за перила, словно после долгой болезни.
И вижу это.
На кухонном столе, там, где обычно стоит мой утренний кофе, стоит букет. Нет, не букет. Это — кощунство над цветами. Огромные, дорогие бордовые розы. Но стебли грубо обломаны. Лепестки не опали — их оборвали. С силой. Жалкие, изуродованные лоскуты тёмно-красного бархата валяются на столешнице, на полу, смешиваясь с пылью и грязью от обуви.
И рядом — белый квадратик бумаги. Записка. Аккуратным почерком: «Прости за вчерашнее. Моя страсть к тебе — стихия. Она сильнее предрассудков. Дай шанс. Деактивируй этот прибор, и мы начнём с чистого листа. По-настоящему. Только мы. В.»
Бумага хрустнула в моей сжатой руке прежде, чем я осознала движение. Мало было вчерашнего позора, мало провокации на обочине под дождём? Он продолжает. Как заправский палач, добивающий свою жертву.
«Деактивируй прибор». «Начнём с чистого листа». Цинизм зашкаливал. Он видел Ареса. Видел его боль, его слом. И это — его «предложение»? Ультиматум под видом извинения? Пот проступил по спине. Курьер. Звонок не приснился. Арес наверняка открывал. Наверняка видел этот мерзкий «подарок». Прочёл записку.
Швырнула смятый комок бумаги в мусорное ведро, как ядовитую змею. Где он? Что с ним после... этого? Надо найти его. Сейчас. Пока не случилось непоправимое.
Вышла в сад. Утро было сырым, туманным, земля вязкой под кроссовками. И увидела.
Он стоял посреди клумбы с маргаритками. Нашей клумбы. Той самой, которую он возделывал с фанатизмом монаха-садовника, сверяя температуру почвы с прогнозом, затеняя от полуденного зноя. Теперь это было поле битвы. Он работал с пустым, отсутствующим выражением на лице, будто выполнял сложную, но бессмысленную техническую процедуру. Его сильные руки, те самые, что вчера сжимали меня, вырывали цветы. Не срезал. Не аккуратно подкапывал. Вырывал с корнем. Резким, жестоким движением. Земля летела комьями, тонкие корешки обрывались с тихим хрустом. Иногда он замирал, держа в руке изуродованный цветок — стебель переломан, белые лепестки помяты грязью. Будто пытался понять, как его «починить». Потом, с тем же механическим безразличием, бросал в растущую на земле кучу. Жуткий, грязный «букет» из уничтоженной красоты. Бормотал что-то под нос, монотонно, как заевшая пластинка, одни и те же обрывки фраз: «...неоптимальный рост... угроза системе... протокол очистки... требуется дезинфекция сектора...»