А сейчас? Тишина в доме давила на барабанные перепонки. Где-то за стеной, в чулане, едва слышно жужжало зарядное устройство — похожее на мёртвый, технологический храп. Я вдруг поймала себя на том, что замерла, затаив дыхание, пытаясь уловить хоть какой-то звук оттуда. Но была лишь тишина. Давящая, звенящая. И бешеная дробь собственного сердца, отдававшаяся где-то в горле.
Бррр.
И тут — режущий, наглый звонок, будто разорвавший ночь в клочья. Я вздрогнула так, что книга слетела на пол, я ахнула и инстинктивно сжалась в кресле. Кровь отхлынула от лица, оставив на коже ледяную маску. Кто? В три часа ночи?
С трудом оторвавшись от кресла, я подошла к двери. Мельком глянула в глазок. Темно. Кто-то заслонил его. Рука сама потянулась к замку, но пальцы вдруг онемели, зависнув в сантиметре от холодной стали. — Кто... кто там?
Голос. Знакомый. Слишком спокойный, усталый, с дрожью, которая показалась наигранной. — Это я. Владимир. Пожалуйста, открой. Нам нужно поговорить. — Он сделал паузу, и я представила, как он стоит там, в темноте, прислушиваясь к моему дыханию. — Я... я видел вас вечером. В «Этюде». Я... я не мог уснуть. Я беспокоюсь.
«Беспокоюсь». Слово прозвучало фальшиво, как падаль, облепленная мухами. Адреналин сменился тошнотворной волной раздражения. — Уходи, Владимир. — Голос был крепок, но внутри ещё всё дрожало. — Я не хочу тебя видеть. Ни сейчас. Никогда. — Почему? — обиженно спросил он. — Я же только хочу помочь! Ты не понимаешь, в какой опасности находишься! Он же... этот прибор... он тебя сломает! Как сломал Лену! Как сломал... — Уйди, — повторила я, прижав ладонь к двери. — Или я позвоню в полицию. Сейчас же. — Пожалуйста! — Его голос сорвался на высокую ноту, стал громче, пронзительнее. — Дай мне шанс объясниться! Хотя бы выслушай! Ради... ради моей матери!
Мать. Слово, как крюк. Всплыло воспоминание: парк, озеро, его неожиданная исповедь у воды. Тогда это прозвучало искренне. Больно. Сейчас же это было похоже на ловушку. Но крючок всё же зацепился. — Что... что с твоей матерью? — спросила я против своей воли.
За дверью послышался глубокий вдох, будто он набирался сил. — Я... я был не до конца откровенен тогда. В парке. — Его голос стал тише, сдавленным. — После развода... она не просто ушла в себя. Она сломалась. Любила отца до безумия. А эту пустоту... эту чёрную дыру... не мог заполнить ни я, ни её друзья, ни терапия. — Он сделал паузу, и я представила, как он трёт переносицу, изображая муку. — Потом она купила его. Андроида. Эйдолон высшего класса, этот... как у тебя. — Он с ненавистью выделил название модели. — И он стал её всем. Её миром. Её солнцем, луной, воздухом. Она забыла, что у неё есть сын. Живой сын! — Голос его сорвался в крик, который он тут же подавил рыданием. — Она думала только о нём! Говорила с ним! Покупала ему... одежду! Словно кукле! А я... я был пустым местом! Призраком в собственном доме!
Я слушала, прижавшись лбом к холодной деревянной двери. Картина встала перед глазами — жуткая, патологическая. Знакомая? Нет, слава богу, нет. Мой Арес не затмевал собой всё солнце. Он был... скорее тенью на стене, иногда раздражающей, иногда пугающей, но — частью моего дома. И всё же... Мерзкая, гадкая тень сомнения скользнула по краю сознания: «А если это лишь начало? Если этот путь ведёт туда же?»
— А потом... — голос Владимира стал ледяным и безжизненным. — Потом он её и добил. Этот... совершенный алгоритм. Совсем спятил. Не знаю, что именно сработало, какую кнопку он нажал в её разбитой голове. Но приступ... инсульт... случился с ней из-за него. Из-за его сбоя, его истерики, его алгоритмической ревности! Я в этом уверен! — Он ударил кулаком в дверь. Глухой удар отозвался у меня в груди. — Я нашёл её... на полу... а он стоял рядом. Смотрел. Своими пустыми, стеклянными глазами. Будто ждал, когда она перестанет дышать!
Жалость — острая, режущая — кольнула прямо в сердце. Не к нему. К той женщине. К её сыну, который наверняка страдал. Голос мой смягчился сам по себе: — Владимир... Мне... мне так жаль. Искренне. То, что случилось с твоей матерью... это ужасно. Невыносимо. Но... — Я глубоко вздохнула, отгоняя прочь эту мерзкую тень сомнения. Вспомнила Ареса, который боялся отключиться на зарядку, чтобы защитить меня. Ареса, чьи глаза задавали вопрос «Это и есть быть человеком?». — Но это не значит, что так же будет и со мной. Арес... он другой. Мы... другие. Прошу, уйди. Оставь нас в покое.
Тишина за дверью внезапно стала гробовой. Плотной. Опасной. Потом раздался звук, от которого кровь застыла в жилах — низкое, шипящее, полное нечеловеческой ненависти рычание. — Дура! — слово прозвучало как плевок. — Ты такая же слепая дура, как и она! Ты уже в его сетях! Он уже плетёт паутину! Он сломает тебя, как сломал её! Сведёт с ума! Задушит своей алгоритмической «заботой»! Ты кончишь в психушке или в гробу, как Лена! И я буду рад! Рад видеть, как этот кусок дорогого мусора превратит тебя в овощ!