Оптимальный? Отдать его? Позволить ему взять вину за мою случайность? За мою панику? Чтобы его… разобрали на запчасти? От одной этой мысли меня затрясло. Это было хуже смерти. Хуже тюрьмы.
— Нет, — хрипло выдохнула я, вцепившись руками в его футболку. — Нет… Я не отдам тебя. Не могу.
Я снова посмотрела на тело Владимира. На тёмную лужу, растущую на паркете. На его пустой, устремлённый в никуда взгляд. И это чудовищное решение пришло не из разума, а из самой глубины животного страха и отчаяния. Из желания любой ценой сохранить единственное, что стало для меня важно.
— Он… он должен исчезнуть, — выдохнула я, сама не веря тому, что говорю. — Навсегда. Чтобы никто и никогда ничего не узнал.
Я не стала уточнять, как именно. Я не могла. Но смысл висел в воздухе — тяжёлый, грязный, невыносимый.
Арес смотрел на меня — не осуждая и не удивляясь, словно уже просчитал и этот вариант. В его глазах читалась боль. Тихая, глубокая боль за меня, за то, во что я превращаюсь. Но была в них и решимость. Железная. Защитить меня любой ценой.
— Я понимаю, — тихо сказал он. — Иди наверх. В мою комнату. Закрой дверь. Не выходи. И не смотри в окна. — Он на мгновение положил руку мне на голову. — Я… я обо всём позабочусь. Никто ничего не узнает. Никогда.
Он сказал «я обо всём позабочусь». Это прозвучало страшно. Я лишь молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Отвернулась от тела на полу. От тёмной лужи. От его понимающего взгляда. И медленно побрела к лестнице, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а стены дома, которые ещё недавно были моей крепостью, теперь стали стенами моей собственной тюрьмы.