Когда эти пять слов не сделали ничего, чтобы ослабить вихрь, бушующий внутри, она закрыла глаза и выудила из головы единственную мысль, которая могла отвлечь ее. Единственная мысль, которая могла удержать ее от размышлений о том, кто был или не был ее десятым номером.
Она подумала о номере три.
Она вернулась в Тенистую Скалу, чтобы убить десять мужчин, которые изнасиловали ее. И хотя она быстро поняла, что не убийца, она также поняла, что кастрация была столь же, если не более, эффективной, чем хладнокровное убийство. Знание того, что ее враги будут страдать до конца своих несчастных жизней, было одной из немногих вещей на Земле, которая могла облегчить бурю внутри нее.
Единственная вещь на Земле, кроме Гейджа.
А он только что ушел.
Так что Веде ничего не оставалось, как сосредоточиться на своем единственном оставшемся лучике света. У нее остался единственный огонек надежды, что все будет хорошо.
Ее номер три ― обездвиженный. Ее номер три ― кастрированный. Ее номер три ― разрушенный, навсегда измененный, как внутри, так и снаружи. Так же, как он навсегда разрушил и изменил ее.
Его боль будет ее последней надеждой на здравомыслие.
Он – ее номер три.
И зовут его Джакс Мёрфи.
Глава 5
― Джакс, это действительно все, что у тебя есть для меня?
Красные губы Селесты Блэкуотер задрожали, как и чашка чая в ее руке. Пар, поднимавшийся от чашки, почти скрыл легкое колебание ее ухмылки, но Джакс Мёрфи уловил его.
Он всматривался в ее лицо, вдыхая мятный аромат собственного чая. Джакс прикрыл глаза, когда тепло окутало горло. Он знал, что новость, с которой он прибыл, расстроит Селесту, но, когда ее бледные щеки покраснели, зеленые глаза ожесточились, а живот напрягся под красным платьем, длиною до колен, он смутно забеспокоился, что она может выплеснуть горячий чай прямо ему в лицо.
Селеста поставила чашку на подставку, стоявшую на краю стеклянного кофейного столика в гостиной. Она сидела, выпрямившись и положив руки на скрещенные ноги, такие длинные и стройные, заканчивающиеся красными острыми ногтями на пальцах, виднеющихся из черных туфель на высоких каблуках. Французское ажурное кресло, в котором она сидела, возвышалось над ее головой, красиво контрастируя с эбеновыми скалами, которые поднимались в голубое небо из окон от пола до потолка позади нее. Сквозь французские двери, приоткрытые ровно настолько, чтобы впустить музыку набегающих на берег волн, дул легкий ветерок.
Джакс тоже поставил чашку на подставку, и его взгляд переместился на стопку фотографий, которые Селеста бросила на стол мгновением раньше.
― Да, ― ответил он. ― Я был уверен, что этого будет более чем достаточно.
Улыбка Селесты стала еще шире. Она была единственным человеком, с которым он был знаком, чья улыбка с каждым разом становилась все более неискренней. Ее длинные черные волосы, абсолютно прямые и ниспадающие далеко за изгиб талии, развевались на утреннем ветру, пробирающемся в комнату.
― Когда мы вчера разговаривали, ― сказала она, ― ты уверял меня, что у тебя есть нечто, способное уничтожить Веду Вандайк раз и навсегда.
Джакс хотел было ответить. Но Селеста не закончила.
― Ты обещал мне...
Ее голос оставался ровным, даже когда она поднялась. Ее движения, словно волшебство, всегда поражало Джакса.
― Ты обещал мне, что у тебя есть на нее что-то такое, что заставит моего сына бежать обратно ко мне. Верни его мне невредимым.
Джакс указал на фотографию на вершине стопки. Фотографию Линкольна Хилла наедине с Ведой Вандайк в ее квартире. Ему удалось поймать этот кадр через открытые жалюзи на кухонном окне Веды. На фотографии Линк стоял позади Веды, достаточно близко, чтобы зарыться носом в ее волосы, сжимая ее предплечья. Джакс знал, что на следующей фотографии Веда поворачивается к объятиям Линка. А на фотографии ниже ее лицо было прижато к его груди, а подбородок Линка покоился на ее макушке.
― Эти фотографии очень интимные, ― сказал Джакс. ― Ясно, что она поддерживает связь с другим мужчиной. Я не знаю как Гейдж, но, если бы я увидел свою девушку одну в своей квартире, прижимающуюся к мужчине подобным образом ... ― Джакс усмехнулся. ― Я бы хотел его убить.
― Этого недостаточно. Ты – глава нашей семейной службы безопасности. И я надеялась, что ты довольно хорошо знаешь моего сына, чтобы понимать это.
Джакс откинулся на спинку дивана и провел рукой по губам.
Конечно, он не мог рассказать Селесте все, что узнал о Веде Вандайк. Компромат, который не имел ничего общего с ее походами в продуктовый магазин, ее больничными делами или даже временем, проведенным наедине с Линкольном Хиллом в ее квартире. Нет, настоящий компромат, который у него был, который, как он знал, уничтожит Веду навсегда, был слишком сочным, чтобы передать его Селесте. Во всяком случае, не бесплатно. Это был компромат, который он решил пока оставить при себе.
― Я не хочу, чтобы у Веды и Гейджа возникла размолвка, которая легко разрешится одним быстрым походом в спальню, ― выдохнула она. ― Я хочу, чтобы она была уничтожена во всех возможных человеческих смыслах. Я хочу, чтобы он посмотрел на нее и почувствовал полное отвращение.
― Интимного объятия с другим мужчиной, наедине в ее квартире, наверняка будет достаточно, чтобы оттолкнуть любого мужчину.
Она набрала воздуха в грудь.
― Только на этот раз, Джакс, я собираюсь дать тебе последний шанс, потому что стало совершенно ясно, что ты все еще не понял. Ты еще не понял, что эта женщина ― первая любовь моего сына.
Она указала на фотографии.
― Это только временно взъерошит ему перья. На мгновение он рассердится, а потом вернется к ней. Чтобы оторвать его от нее, потребуется нечто большее. Мне нужно что-то, что уничтожит ее в его сознании навсегда.
Джакс посмотрел ей в глаза через кофейный столик и резко кивнул.
― Я понимаю.
― Пожалуйста, не возвращайся ко мне, пока не найдешь то, что мне нужно.
Джакс встал.
― Не вернусь, Миссис Блэкуотер. Мне очень жаль, что я отнял у вас время.
Он нагнулся, чтобы собрать фотографии, разложенные на столе.
Селеста замерла, поднося к губам дымящуюся чашку.
― Оставь их.
Джакс на мгновение заколебался, прежде чем бросить фотографии обратно на стол. Он снова кивнул, выпрямился и вышел из гостиной, направляясь к парадной двери особняка Блэкуотеров.
Он не знал, что планировала сделать Селеста с теми фотографиями Веды и Линка.
И ему было плевать.
Он рано в жизни научился не показывать свои планы слишком быстро.
И благодаря этому уроку, фотографии, которые действительно имели значение, все еще уютно хранились в безопасности на жестком диске его цифровой камеры.
***
Это должен был быть один из самых прекрасных дней в жизни Веды. В отличие от ее первого номера – Тодда Локвуда, Юджин Мастерсон не стал прятаться, когда она отделила его яйца от его тела... нет, настолько растерзанный и разъяренный насилием, Юджин продемонстрировал свою боль громко и гордо. Он бросался на медсестер. Он орал на врачей. Он взрывался при детективах. Он потратил целый день на то, чтобы сделать каждого сотрудника больницы таким же несчастным, как и он сам.