В декабре начала работать «Башня Эйнштейна», а он сам был назначен членом совета директоров Потсдамской астрофизической лаборатории и избран президентом Фонда Эйнштейна, занимавшегося финансированием работ по экспериментальной проверке ОТО. Досрочные выборы в рейхстаг прошли 7 декабря; СДПГ прибавила — 26,02 процента, Германская национальная народная партия и Партия центра остались при своих, упала эйнштейновская Демократическая — 6,34, но потеряли и коммунисты (8,94) и НСДАП (3 процента). Кажется, все обошлось, Веймарская республика будет жить долго…
1925 год начался для Эйнштейна с трагикомической истории, которую, значительно расходясь в деталях, описали Зелиг (со слов Эренфеста) и Луначарский. В феврале Эйнштейна ждали в Лейдене с утренним поездом, но он приехал только вечером и рассказал Эренфесту, что ему пришлось побывать в тюрьме, куда посадили женщину, пытавшуюся его застрелить, — Марию Эргевцеву-Диксон, русскую вдову американца, жившую в Париже, где она уже пыталась убить Красина, затем донимала Луначарского рассказами о том, что у нее был ребенок от Милюкова и тот его убил, что есть также ребенок от Азефа, а сам Азеф и есть Эйнштейн. Марго перехватила даму в подъезде и позвонила в полицию, Эйнштейн отправился к Марии и вроде бы убедил ее, что Азефом не является — нос не такой.
В середине марта поехали с Эльзой в Южную Америку. Он чувствовал себя очень плохо, ехать не хотел, был на грани нервного срыва — то ли из-за квантов, то ли из-за Бетти Нойман, то ли от общей усталости. 24 марта прибыли в Буэнос-Айрес — две лекции в университете, еще десять в разных местах; газеты с восторгом писали, что он «ничуть не возражает, если его лекции прерывают вопросами или возражениями». Собрал кучу денег для Еврейского университета, в Ла-Плате играл в струнном квартете, писал статьи в газету «Ла Пренса», предлагая создать «Соединенные Штаты Европы». 24 апреля отправился в Монтевидео, там встречал его сам президент, а жил он в семье русского еврея Хаима Розенблатта и почувствовал себя как дома. Дневник: «В Уругвае я встретил такую искреннюю теплоту, какую редко доводилось встречать. Люди любят свою землю без мании величия, как швейцарцы и голландцы. Скромные и естественные. Черт побери большие страны с их навязчивыми идеями. Я бы их всех скинул в пропасть, если бы мог». Дискутировал с уругвайским агностиком Карлосом Бас Феррейрой — вот фрагмент диалога (как его понял репортер):
«А. Э. В моей концепция Вселенная — это сфера. Точки, линии, кажется, уходят от нее, но на самом деле они идут внутрь нее; я хочу сказать, что то, что отступает, приближается, а что уходит, то приходит…
К. Ф. Я не думаю, что на самом деле оно уходит или приближается, то, что вы здесь, может, это так, а может и нет, свет может обмануть вас, вам только кажется, что он есть…
А. Э. Посмотрите на Солнце…
К. Ф. А кто сказал, что свет Солнца и Солнце это одно и то же?
А. Э. Я сейчас говорю с Бас Феррейрой?
К. Ф. Согласно моей теории, может быть, и да».
В Уругвае провели неделю, еще неделю — в Бразилии, там всего две лекции, Эйнштейн предложил (возможно, из вежливости) дать Нобелевскую премию бразильскому путешественнику да Силва Рондону, в целом страна не понравилась и публика была уж очень неподготовленная. В Калифорнию ехать отказался — не было сил. 1 июня вернулись домой. К Бессо, 5 июня: «Была шумиха без реального интереса… Чтобы найти веселых людей, европеец должен посетить Америку. Люди там без предрассудков, но они в основном пустые и неинтересные».