В 1932 году в Оксфорде Эйнштейн говорил: «Я убежден, что чисто математические конструкции позволяют найти те понятия и те подобные законам связи между ними, которые обеспечивают ключ к пониманию явлений природы. Полезные математические понятия могут также быть предложены опытом, но ни в коей мере не могут быть получены из него. Опыт, естественно, остается единственным критерием полезности математической конструкции для физики. Но фактически творческий принцип лежит в области математики. Таким образом, я считаю, что чистая мысль может познать реальность, как мечтали древние». К Бессо, 8 октября 1952 года: «Я думаю, что только смелые спекуляции могут вести нас дальше, а не накопление фактов». И он продолжал заниматься «чистой мыслью», не обращая внимания, кто там чего открыл… Уже и первый ускоритель, который позволял обнаруживать новые частицы — циклотрон, — построили американские физики Э. Лоуренс и С. Ливингстон, а Эйнштейну хоть бы хны — не заинтересовался. Его кванты должны были родиться не в недрах циклотронов и адронных коллайдеров, а на бумаге, в стерильной красоте уравнений. Но капризные кванты не желали селиться в его чересчур строгих лесах. Они были покладисты лишь с теми, кто признавал за ними право на капризы и не требовал объяснения.
В январе 1932 года Эйнштейн встретился с Абрамом Флекснером, просветителем, который на деньги еврейских филантропов Л. Бамбергера и Ф. Фульда хотел создать в Принстоне (штат Нью-Джерси) новый научно-исследовательский центр — Институт перспективных исследований. Он хотел полностью освободить ученых от педагогических обязанностей и материальных забот. Они образуют ядро института, а к ним потянется талантливая молодежь. Сам Флекснер будет директором. Он уже и здание нашел — Файн-Холл, где раньше располагался математический факультет Принстонского университета; он сделал Эйнштейну предложение. Тот пока думал.
Он заступился за очередного обвиненного в госизмене — Карла фон Осецкого, пацифиста, редактора газеты «Ди Вельтбюне», который публиковал расследования о перевооружении Германии (чего не допускал Версальский договор), в частности, как немецкие военные летчики обучались в СССР. В 1931-м его приговорили к восемнадцати месяцам тюрьмы. (Осецкий мог бежать, но отказался и, отсидев семь месяцев, вышел по амнистии.) Домой Эйнштейн со свитой вернулся 4 марта, пока ездил, родился второй внук, Клаус Мартин (1932–1938), отношения с Гансом и Фридой вновь стали натянутыми. В мае выступал в Оксфорде, там опять виделся с Флекснером, 22 мая с Артуром Понсонби, британским политиком-либералом, поехал в Женеву, где проходила международная конференция по сокращению и ограничению вооружений, созванная Лигой Наций (она продлится три года), а 23-го дал пресс-конференцию.
Журнал «Пикчериэл ревью»: «По широким ступеням дворца тяжело поднимался человек с серебряными волосами. Его сопровождали на почтительном отдалении сотни людей. Корреспонденты, даже не раз встречавшие Эйнштейна, не проявляли бесцеремонности, столь характерной для них даже при встречах с коронованными особами… Все смотрели на Эйнштейна и видели в нем олицетворение Вселенной…» Но не сказал он ничего хорошего, напротив: «Если бы последствия не были столь трагическими, методы конференции могли быть названы абсурдными… Нельзя уничтожить войны, формулируя правила ведения войн… Решение проблемы мира не может быть оставлено в руках отдельных правительств. Война не может быть гуманизирована. Она может быть отменена».