Майер от него ушел — устал биться над недостижимым, хотел заниматься чистой математикой. Натан Розен (1909–1995), американский еврей, приехал в Принстон заниматься молекулярной физикой, но Эйнштейн его соблазнил работать вместе. Возле Принстона было водохранилище — озеро Карнеги; к весне Эйнштейны купили яхту, не такую прекрасную, как «Морская свинка», просто одномачтовую лодку 15 футов длиной, назвали ее «Тинеф», на идиш — «барахло». Чудесная весна, если бы не одолевали письмами со всей Америки, в основном дурацкими. К незнакомым корреспондентам Эйнштейн проявлял чудеса доброты. Переписывался с заключенным убийцей Натаном Леопольдом, который сообщил, что хочет изучать науки. Некая мадам Рибер рассказала, что ее душевнобольной сын воображает себя Христом, просила прийти его поувещевать — Эйнштейн сходил (безрезультатно, конечно). А в мае Марго сообщила из Парижа, что Илзе смертельно больна (туберкулез), причем душевно больна тоже: отказывается лечиться, а вместо этого ходит на сеансы психоанализа.
Денис Брайан: «Эльза решила ехать одна». Картер и Хайфилд: «Хотя Эйнштейн был очень привязан к своей падчерице, он, несмотря на все мольбы Эльзы, отказался сопровождать ее в Париж». Как на самом деле было, она ли решила, он ли решил, никто не знает. Филипп Франк: «Эйнштейн испытывал особенное отвращение к присутствию на похоронах, и однажды, будучи в траурной процессии, он заметил своему помощнику, шедшему рядом: „Присутствие на похоронах это нечто, что ты делаешь, чтобы угодить людям вокруг. Само по себе это бессмысленно. Мне это напоминает усердие, с которым мы чистим наши ботинки каждый день только потому, чтобы никто не сказал, что мы носим грязные ботинки“. Всю жизнь Эйнштейн сохранял это отношение протеста против обычаев буржуазной жизни». Но отказ увидеть умирающую Илзе вряд ли можно отнести к «протестам».
Похоже, ему было трудно выносить «психических» больных, но к чужому-то сходил… Почему не поехал? Боялся за свою жизнь? Инфельд: «Он никогда не отказывал в помощи, если находил, что нужна помощь, и считал, что эта помощь может быть эффективной» (курсив наш. — М. Ч.). Исаксон: «Ничего нельзя было сделать. Отсутствие Эйнштейна уже не могло навредить. Что он мог сделать?» Действительно, что мы можем сделать, когда надо поехать к умирающему близкому человеку? Ничего, кроме как проститься, — так нечего и ездить? Практически помочь не смогу, так что я буду под ногами-то крутиться, пусть женщины этим занимаются? Да, это была Илзе — Илзе, которую он обещал любить так, как никто ее никогда не полюбит, — но такого рода аргументы действуют только на женщин. «Эффективно» помочь ей он не мог. Обычный мужской поступок, да, если бы Илзе не считалась его дочерью и если бы не было Эльзы: поехав с женой и поддержав ее, он поступил бы вполне «эффективно».
10 июля Илзе умерла. Ее прах мать увезла в Принстон. Выглядела Эльза, по рассказам Марьянова, абсолютно потерянной. Марьянов и Марго поехали с ней. Она стала слепнуть — симптом поражения сердца и почек. Все время, пока она была в Париже, муж жил в курортном местечке Уотч-Хилл на Род-Айленд, на берегу Атлантического океана, с семьей Баки: «Барахло» доставили туда, плавали, купались, принимали гостей. Теперь туда перевезли Эльзу — веселья стало меньше. По окончании летнего сезона поехали (и потом часто ездили) к Баки в его дом на Манхэттене; еще Эйнштейн гостил (без Эльзы) у биохимика Леона Уотерса, по воспоминаниям которого Эльзе не хватало «сочувствия и нежности, в которых она очень нуждалась». Постылая, да, но уж теперь-то пожалеть можно? Марк Твен сдал здоровую дочь в психушку, но в конце концов назвал себя негодяем и подлецом по отношению к дочери, и они воссоединились хотя бы ненадолго. Эйнштейн в правильности своих поступков по отношению к Эльзе, Эдуарду и Илзе никогда не усомнился — во всяком случае, публично. И все же опять сравните: вот Магда Геббельс, заботливая мать…
Осенью в Нью-Йорке вышел сборник эйнштейновской публицистики — «Мир, каким я его вижу». Он начинается с отредактированного варианта эссе на тысячу слов, которое мы уже читали: «Мы существуем для других людей — прежде всего для тех, от улыбки и благополучия которых зависит наше собственное счастье, а затем для многих, незнакомых нам, к судьбам которых мы привязаны узами симпатии». Фразу о своем одиночестве он отредактировал: «Я истинно „одинокий странник“ и никогда всем сердцем не принадлежал ни моей стране, ни дому, ни даже моей семье; перед лицом всех этих связей я никогда не терял чувства дистанции и потребности в одиночестве — чувства, возрастающего с годами… мы становимся более независимыми от мнений, суждений и привычек наших ближних и избегаем искушения строить наше внутреннее равновесие на ненадежном фундаменте». Как мог эти две фразы написать один и тот же человек?