А над Питером все еще висела угроза, и никто не мог исключить обстоятельства, что интервенты и Юденич с Родзянко могут ворваться в Петроград. Под городом шли перестрелки, артиллерийские дуэли. В нем самом враг продолжал изворачиваться, находил новые способы отвечать ударами, мстить. Ночью под двери штаба внутренней обороны бросили бомбу. Слетела дверь. Адъютант притащил в кабинет Петерса пулемет. Петерс не соглашался: «Надо усиливать не оборону, а наступление!» Адъютант был напористым, и пулемет выставили дулом в окно: «Пусть наступают!» К двум телефонам, прямому проводу с Москвой, чернильнице-непроливайке добавился «пулеметный» аксессуар, через несколько дней его убрали.
Те, что подбрасывали бомбы, кричали о терроризме большевиков, чекистов, окрестили Дзержинского инквизитором, Торквемадой. Петерса тоже обзывали террористом, беспощадным Маратом. Что же, шла вооруженная, ожесточенная борьба классов, и крови избежать не удавалось. Только больше все-таки лилась кровь тех, кто хотел жить без ее пролития — людей долга и гражданской чести.
Петерс писал в эти дни: «При этом я должен констатировать… и категорически подтверждаю, что ни один не был расстрелян. Только из переданных мною в ЧК было расстреляно человек шесть. Расстрелы я не производил потому, что считал их совершенно нецелесообразными».
За историей с «расстрелами» скрывалась очередная уловка Петерса; на них он был неиссякаем. В нескольких июньских номерах «Петроградской правды» было объявлено о расстреле многих лиц, у которых обнаружили оружие. На самом деле все было иначе. Свидетельство Анцеловича: «Эффект получился исключительный, сотни людей потянулись в штаб обороны сдавать оружие. Сами офицеры в большинстве случаев боялись это делать, оружие приносили их родственники, домашние работницы и даже мальчуганы. Помню, к штабу от Гороховой до Александровского сада в течение нескольких дней тянулась нескончаемая очередь. Оружие мы принимали, никого не арестовывали, а очередь все росла и росла».
В июньской операции было изъято 6625 винтовок, 150 тысяч патронов к ним, 665 револьверов, станковые пулеметы, бомбы, гранаты, тайные коммутаторы, легко подключаемые в сеть.
Петерс был вызван в Москву. Его ждали Ленин и Дзержинский. Анцелович вспоминал: «Владимир Ильич, узнав о примененных в Петрограде методах изъятия оружия, похвалил за революционную организованность и от души смеялся, когда мы ему рассказывали о вымышленном приказе, о мнимых расстрелах и об отдельных эпизодах при изъятии оружия».
Петерс вскоре вернулся и с революционной яростью, понятной только в те дни, стал снова выискивать незатронутые очаги притаившейся контрреволюции. Он приказал штабу организовать такую же операцию в окрестностях Петрограда. Самым опасным районом считался Павловск.
В. И. Ленин признал, что питерцы совершили подвиг. В призыве «Все на борьбу с Деникиным!» 9 июля 1919 года он напомнил всем организациям партии: «Питерские товарищи сумели найти тысячи и тысячи винтовок, когда произвели — строго организованно — массовые обыски. Надо, чтобы остальная Россия не отстала от Питера, а во что бы то ни стало догнала и перегнала его».
Петерс был удачлив, но успех сам не шел в его руки. Прежде всего были поиски, идеи и труд. Однако это не избавляло от разного рода инспекций «сверху», которые прибывали и в Питер. От Дзержинского приехал Кедров, начальник Особого отдела ВЧК. Из Кронштадта заспешил ему навстречу с материалами его заместитель Иван Павлуновский. Встретились у Петерса.
Худощавый и подвижный Михаил Кедров, пользуясь своими правами, распекал Ивана Павлуновского, многозначительно поглядывал на Екаба Петерса, давая понять, что и тот не безгрешен. В городе ходят слухи, что съехались бывшие домовладельцы, всякие другие капиталисты, осматривают свои дома, закупают аннулированные займы в надежде, когда придет Юденич, забрать обратно национализированную собственность, а займы пустить в дело. А вот никого из них, кажется, не поймали!
Кедров попрощался, ушел, еще раз напомнив Петерсу и Павлуновскому: обязательно добить «Национальный центр»!
Обязанности Чрезвычайного комиссара Совета Обороны Республики никто точно не устанавливал: они то. сужались, то расширялись в зависимости от ответственности, совести, ума самого комиссара. Он же определял и степень важности, необходимость тех или иных действий.