– Что ж, ты, Пётр Алексеевич, себя не щадишь. Как ни гляну на тебя, ты всё ходишь с потухшим взглядом. Неужто ничего тебе больше не интересно? Куда делась та страсть, которая двигала тобой в твоих безумных поступках? – начал я после недолгих приветственных объятий.
– Не знаю, что тебе отвечать, Данилыч. Нет у меня никакого желания что-то делать, понимаешь. Ничто не радует.
– Пойдём ка мы с тобой сегодня вечером покуражим7 как в старые добрые времена. Давно мы в Немецкой слободе не были. Пива попьём, с немками развле…
– Да не хочу я ничего. Хоть ты меня не трогай, – прервал меня государь.
– Эх, не узнаю я тебя, Пётр Алексеич. Отвлёкся бы чем-нибудь. Как твоя девица из Кукуя8 поживает? Не надоела ещё?
– С Анной9 я давно не виделся, уж соскучился совсем. Колесит где-то. Оставила меня тут одного, сама уехала.
– Ну что ж, хоть кому-то хорошо в тяжёлое время, – решил подбодрить я.
Царь немного повеселел после нашего разговора. Очень уж любит он путешествия. И зная это, я специально старался заговорить о дальних странах.
– Вот закончится война, и мы с тобой снова отправимся куда-нибудь. На этот раз предлагаю взять курс на восток, – не унимался я.
– Какой же ты простой, Алексашка, – смеялся Пётр. – За это тебя и люблю. Ты – мечтатель.
– Как и ты, Пётр Алексеич. Раньше ведь вместе мечтали, отчего-то ты сейчас перестал.
– Сейчас всё поменялось. Мы уже не те беззаботные мальчишки.
– Не знаю, как ты, государь, а я себя ещё мальчишкой ощущаю. И ты себя раньше времени стариком не заделывай.
– Я рад, что ты приехал. Никто ещё не научился мою хворь получше тебя лечить, – голос государя стал мягче.
Наш диалог прервал громкий стук в дверь.
– Кто там? – спросил Пётр.
– Милостивый государь, вам послание, – заявил дворцовый секретарь.
– От кого?
– Не указано, государь.
– Ну что ж, давай, прочтём, – сказал Пётр Алексеевич, лениво потягиваясь за свёртком бумаги, и добавил. – Можешь идти.
Послание было бегло написано неизвестной рукой, однако его содержание заставило царя перемениться в настроении.
«Вашему Высокопревосходительству, государю всея Руси, Петру Алексеевичу Романову,
Сообщаю из Шлиссельбурга10, что в самый разгар пирований по поводу спуска на воду новой яхты, опьяневший до безумия саксонский наш друг, посланник Кенигсек, случайным образом оказался на Неве11 и утонул. Помочь ему не смогли. При извлечении его из воды были найдены письма от Анны Ивановны Монс, содержащие весьма пикантные подробности её и Кенигсека любовных утех, и вышеназванной дамы медальон с портретом. Письма от 1698 года.
Я, Ваш преданный слуга, посчитал необходимым дать Вам, всемилостивейший наш государь, знать об этом неприятном инциденте.
13 Июля 1702 года».
Пётр в ярости трижды стукнул по столу кулаком так, что от мраморной поверхности откололся кусок материала и, оказавшись под ногами государя, тут же превратился в крошку. Лицо Петра Алексеевича приобрело винный цвет, глаза наполнились тяжёлыми слезами, зубы заскрипели от злости. Через секунду царя начало трясти. Горячий пот катился по сморщенному лбу. Перепуганный слуга, стоящий у дверей государя, увидев его пугающее состояние, тут же стал звать на помощь. Прибежавшие на крик обитатели дворца поначалу не решались подойти к царю, чьё лицо непроизвольно билось в конвульсии. Подобные состояния у Петра время от времени случались и вызывали у всех придворных нешуточную панику, потому что никто не имел понятия, как с ним справляться. Болезнь преследовала Петра ещё с детства, впервые с ним произошли эти припадки во время стрелецкого бунта, когда совсем ещё маленький царевич испытал сильнейшее потрясение. Такие припадки случались нередко, поэтому царя старались не беспокоить и не злить без серьёзного повода.