– А скажи, граф Пётр Андреич, – спросил Скорняков-Писарев, – какого пола особа, передавшая тебе это известие?
– Одна из окружающих её величество женщин…
– А ты не подозреваешь, что слух пущен с особой целью?
– Не только не подозреваю, но прямо отвергаю всякую цель для нас невыгодную. Сашка стережёт и принял все меры, чтобы никто ничего не узнал; стало быть, если мы знаем, то это против его желания…
– Смотрите, так ли?.. Нет ли тут ловушки?
– Ты, Григорий, просто помешан на ловушках!
– Да если бы и так? Вам на это жаловаться нечего. Было бы хуже, если б я верил всем басням, которыми плут Сашка норовит прикрывать свои мошенничества.
– И то и другое, друг, нежелательно; всякое излишество сбивает с настоящего пути, а наше положение не дозволяет нам безнаказанно делать ни одного фальшивого шага. Мы должны бить наверняка. А верного пока – труднее всего добиться, и понятно почему: с той минуты, как дознана будет опасность в положении государыни, управление примет Верховный тайный совет, в котором Александр Меньшиков такой же член, как и все мы. Да он один, а нас пятеро, стало быть, ему придётся выполнять нашу волю, а не нам его; поэтому он и примет все меры, чтобы мы подлинного положения государыни, особенно опасного, не знали, и будет держать нас в таком положении, пока не успеет изворотиться, то есть постарается заручиться таким правом, которое будет давать ему всё-таки перевес над нами. Наше, стало быть, дело – не дать ему времени этого выполнить и узнать немедленно: таково ли положение больной, при котором неподсильно ей бремя управления. Это же могут сделать дочери и зять. Пусть они заставят сказать докторов сущую правду и их крайний приговор, за их общею подписью, пусть явят в Верховном тайном совете, как раз и учреждённом для того, чтобы справляться со всевозможными затруднениями в правлении.
– Да… заставите вы дочерей и зятя сделать что-нибудь толковое…
– Отчего ж и не заставить? – ответил решительно граф Пётр Андреевич.
– Если, граф, вы так искусны, явите божескую милость! Сжальтесь над бедной Россией! Блументроста вам не так трудно будет заставить высказать правду, – заметил Шафиров.
– А я так думаю, – возразил Скорняков-Писарев, – от Блументроста-то вы не дождётесь ничего толкового. Он всегда держался Сашкой Меньшиковым. Стало быть, скажет нам только то, что он ему подскажет или прикажет. А другого, коли подлинно больна государыня, и не пустят к ней.
– Затруднительное дело, коли так. Как ни кинь – всё будет клин. А надобно не тратить попусту время. Всё-таки надо убедиться… действительно ли больна. А убедиться можно только при требовании дочерей. Другого средства нет. Это всё-таки самое надежное. Поезжай ты, Антон Мануилыч, и постарайся внушить Анне Петровне, чтобы она, с сестрою вместе, была завтра в приёмной, перед опочивальней…
– Да что же им двум? Нужно и Нарышкиных прихватить, да и племянниц Скавронских. Как огулом-то налетят, так Сашке поневоле придётся бить отбой.
Дивиер согласился, но в свою очередь просил, чтобы Толстой подготовил герцога.
– Хорошо, быть так. Принимаю поручение, – отвечал граф. – С моей стороны и это сделаю, и Головкина настрою. К нему заеду от герцога. Коли бить в набат, так бить во всех концах. И коли велите делать, так прощайте. Увидимся завтра… в приёмной… Каждый понимает: как и что делать. Ты, Антон Мануилыч, останься… Нам в одно место ехать: ты – к жене, я – к мужу.
Наступило 16 апреля 1727 года. Рано утром приехала цесаревна Анна Петровна с мужем к цесаревне Елизавете Петровне, не совсем ещё убравшейся.
– Что ты так медлишь, Лиза!.. Говорят, тратить времени нельзя…
– А мне только сейчас прислали сказать, что мама заснула и чтобы мы её не беспокоили. Я и собралась, но опять готова была раздеться.
– И неужели ты поверила? Разве не знаешь, кто это делает?
– Да его нет… Я посылала к Аграфене Петровне… Та ночевала здесь…
– Мне и твоя Аграфена Петровна подозрительна. Она явно тянет на сторону светлейшего.
– Но ты не можешь сказать, чтобы она была бесчестная женщина и не любила мамашу. Я не вижу вреда в том, что она предана светлейшему… Ни я, ни ты не можем сказать, чтобы и он нам вредил чем-нибудь особенно. Другой на его месте сделал бы нам больше неприятностей.
– Однако нельзя позволить ему хозяйничать, – перебил герцог. – Мы должны вступить в управление, а не он…
– Кто это – вы? – иронически спросила Елизавета Петровна.
– Ну, разумеется, я… ты… Анна… – и запнулся, не зная, что сказать далее.
– Не другие ли кто? – насмешливо переспросила младшая цесаревна.
– Кто-другие? Я никого не знаю… Я сам это решил! Других я знать не хочу! – надменно отозвался Карл-Фридрих и прикинулся оскорблённым.