Год счастливый особо – родился сын Александр, «отрасль мощного Александра», от брака законного, заключённого в 1706 году в Киеве, – сообщает панегирик. Созвездия сулят ему счастье, «дриады и резвые фавны, забыв стужу и пробегая по снегу, повсюду издают радостные восклицания», младенец же, окружённый ими, плачет, боясь, «что после отца некого будет побеждать».
Но этого мало показалось автору, он риторически обращается к наследнику имперского князя. «Расти, мужай, дитя, для великолепных подвигов! Иди по следам твоего родителя, тебе не найти лучшего примера! Твой отец удержит тебя от расслабляющей праздности и бездеятельной дремоты. Суетная гордость, роскошь и прочие низкие страсти не овладеют тобою».
Дворец великолепный, богат, соответствует рангу хозяина. У него на службе «камергеры, гофмаршалы, камер-юнкеры, гоф-юнкеры, канцлер, шталмейстер, капельмейстер…». Плата каждому справедливая, «в соответствии с его трудом». Большой штат необходим, так как князь во время отлучек царя самостоятельно управлял Россией, а после смерти монарха пользуется тем же доверием со стороны её величества императрицы Екатерины. Стараниями Меншикова развиваются торговля и промыслы, Балтийское море соединяется каналами с Каспийским, Петербург становится излюбленной обителью муз.
Иностранцы, военные и цивильные, живущие в России, не имеют причины жаловаться на князя – ведь он первый их покровитель.
Горохов, читающий писание вслух, кряхтел и ахал – ух, закручено, подлинно пиетический дар прорезался у Левенвольде! Итог подвёл кратко:
– Склюют немцы, батя.
Мёду изрядно положено. Не лишку ли? Приторность отвращает… Сомнение шевельнулось и заглохло. Перед глазами – дриады и фавны, бегущие к колыбели младенца. Пухлые щёчки новорождённого Сашки… Картинно сочинено, прав Горошек, склюют. Кабы с российского пера изливалось, а тут свой же пишет… Впитывал светлейший сладость, велеречивую, просвещённую патоку, наполнялся ею.
Прочитала опус Варвара. Мифические девы, бегущие по снегу, её позабавили.
– Обморозились, бедные… За что же он их – Левенвольде? Босиком к нам, зимой, ай-ай-ай! А вот это негоже, слышь-ка! Князь побеждал оружием его величества. Оружием только? А голова, значит, везде твоя, бесценная?
– Пиит ведь, – заступился Данилыч – Приврал малость. Слог пиетический
– Убери! – потребовала Варвара и зачеркнула фразу ногтём. – Словоблуд он паршивый, а тебе и любо.
– А что ты хочешь, госпожа моя? – фыркнул князь. – Он складно сочиняет. Приврать не грех. Политика без вранья не бывает.
Неразлучный, взирающий с небес, понимает камрата своего и прощает. Опус же положить в архив, приберечь – в ожидании закордонной землицы.
Приплыл из Гамбурга купец, привёз заморские галантные товары. Волконская проведала, кинулась в лавку Бинемана. И зря… Куплен уже тонкий турецкий шёлк, куплен его светлостью. Повадился визитировать корабли, прибывающие в порт, да выбирать что приглянется – ему, губернатору, вишь, дозволено. Ушла вельможная госпожа ни с чем, огласив лавку поносными в адрес Меншикова словесами.
У князя и там есть уши. Добро бы один этот казус. Известно ведь, молодцы Горохова в том удостоверились, – Волконская мало что сама злобой пышет, она ещё и других настраивает. Дом её на Городовом острове – вертеп ненавистников.
Живёт княгиня на полной свободе, не вдова и не мужняя жена, понеже супруг её был взят герцогиней Анной в Курляндию и там числится камергером, а по сути, в силу слабоумия своего, служит шутом.
Ещё в Москве девчонкой рвалась из терема, дерзила отцу, изводила святош-приживалок. Плевались, когда она, первая из боярышень, надела европейское, оголила грудь, пустилась танцевать. Уже за сорок ей, но ещё пригожа, кавалеров привечает, кажет пример дочерям, отбивая коленца полонеза и английского, а то и по-русски пройдёт павушкой-лебёдушкой, на загляденье старцам. Дом княгини приветливый, хлебосольный, отменно готовят холодцы, пироги, а по рецепту парижскому паштеты, в кофе добавляют корицу, гвоздику, пьют, заедая изделиями кондитера, выписанного из Вены.
Принимает Волконская с разбором. Ассамблеи, заведённые Петром, заглохли – зазорно же якшаться с купчишкой, с корабельным мастером, с любым шкипером, бросившим якорь в гавани. Избавились именитые от сей повинности. Шляхтич, коли захудалый да без протекции, – тоже ступай мимо! Волконская же строга особенно.
Пьяниц, сквернословов не терпит. Пример взяла с парижских салонов, где хозяйки покоряют компанию деликатным обхождением, умом и начитанностью. Назубок выучила книгу мадемуазель де Гурнэ «О равенстве мужчин и женщин» и черпает оттуда премудрость, проповедует гневно.