Его успех был ошеломляющим. Уже рано утром огромные толпы (говорили, что было девять или десять тысяч человек) собрались перед открытыми воротами особняка, надеясь увидеть хоть что-нибудь. Спектакль начался в десять [270] часов вечера и закончился в три часа ночи. Генрих III и его мать сидели на возвышении под балдахином. По правую руку от них за рощей Пана и гротом, окруженным освещенными деревьями, скрывался орган. Слева от них сверкающий «золотой свод» изображал эмпирей; там располагались десять оркестров («музыкальных концертов»). Напротив королевского трона находились сад и дворец волшебницы Цирцеи.
Впервые не только во Франции, но и в Европе зрители могли наблюдать совершенно новое зрелище, объединившее в себе концерт, пение, балет, феррарскую пастораль, венецианскую интермедию, флорентийский маскарад. В «комическом балете» с помощью поэзии, музыки и танца рассказывалась трагическая история.
Очарованные вельможи и дамы смотрели, как в зал входят морские божества, родники и рощи, умолявшие небо положить конец преступлениям колдуньи Цирцеи, ненавидевшей весь род человеческий. На колеснице в форме родника ехала Фетида в окружении двенадцати нереид, среди которых все узнали королеву Луизу де Водемон, принцессу Христину Лотарингскую, новую герцогиню де Жуайез, герцогинь де Гиз, де Невэр, де Меркер и д'Омаль. Принцессы сошли с колесницы, чтобы исполнить мудреное танцевальное па, которое сопровождалось музыкальным диалогом Фетиды и Пелея, чьи роли исполняли автор музыки Болье и его жена.
Затем бог Меркурий начал бой с колдуньей, но ни он, ни бог Пан, ни четыре Добродетели не смогли ее победить. И тогда появилась богиня разума Минерва на великолепной колеснице, запряженной драконом. По ее призыву Юпитер спустился с небес, чтобы вынудить Цирцею повиноваться. Аллегория, впрочем, совершенно прозрачная, объяснялась в финале, когда все персонажи преклонили колени перед Генрихом III, «признавая, что они уступали этому великому королю в могуществе, чтобы господствовать, в мудрости, чтобы править, и в красноречии, чтобы привлекать к себе сердца людей, забывших о своем долге: все эти добродетели и могущество он имеет благодаря мудрым советам, наказам и поступкам королевы, его матери». [271]
Чтобы мораль всего действа была наиболее полной, по приказу Екатерины в конце представления королева Луиза вручила королю золотую медаль, на которой был изображен дельфин, резвящийся в море. Таким образом она публично выразила свое страстное желание увидеть королевских наследников, чтобы отвести злую судьбу, угрожавшую династии.
Блестящие способности Екатерины как «хозяйки дома» могли бы затмить, если бы мы об этом забыли, еще одну, достаточно трогательную сторону ее личности – то, что можно было бы назвать внутренним темпераментом, скрытым под парадной лакировкой и застывшей маской новой Артемисии. Больше всего это проявляется в ее переписке. Ее многочисленные письма с высокими, твердыми, заостренными буквами, подобно отточенным копьям, с сильным наклоном, свидетельствующие о большой открытости по отношению к другим людям, написаны так, как если бы она разговаривала со своим собеседником, следуя прихотливому ходу мысли, с большим количеством вводных предложений, повторений, стремясь более точно выразить чувство, выступить в защиту или навязать решение. Королева пишет так, как она разговаривает. Выражая соболезнование, она умеет быть патетичной, а когда пишет к друзьям – пылкой. Ее письма полны юмора. Позже мадам де Севинье будет подражать ее манере, описывая людей и пейзажи. Своей давней наперснице герцогине д'Юзес она всего в двух строчках так описывает Дофине: «Милая сестрица, я сейчас нахожусь в этом вашем Дофине – более холмистой и неприятной местности я не видела. Здесь все время то холодно, то жарко, то льет дождь, то ясно, то град – да, впрочем, и люди такие же».
Несмотря на то, что Екатерина жила среди распутников, ее поведение было безупречно и в старости она могла позволить себе преподать урок своей дочери Маргарите. Она поручила суперинтенданту Бельевру передать королеве Наваррской, что она сама никогда не забывала ни о своей чести, ни о своей репутации и что, умирая, ей не придется просить прощения у Господа по этому поводу и бояться, что это сможет запятнать ее память. Генрих III гордился своей [272] добродетельной матерью и публично приводил ее в пример как воплощение безупречной женщины с «незапятнанной жизнью». Итальянский историк Давила, ее современник, высказал общее мнение, когда написал, что «искоренив недостатки и уязвимость своего пола, она всегда побеждала свои страсти». В этом смысле она действительно заслуживает похвалы. Будучи женщиной со страстным темпераментом, ей приходилось постоянно сдерживать свой гнев и свой страх. Очень нервная, она умела предчувствовать события: этому есть многочисленные подтверждения, например, ее сон накануне гибели Генриха II или еще один, перед битвой при Жарнаке, когда в 1569 году в Меце она, будучи больной, видела во сне главные события этой битвы, в частности, гибель Конде. Ее дочь Маргарита вспоминала, что накануне смерти каждого из своих детей она получала таинственное предупреждение. Она видела «сильное пламя и вскрикивала: «Да сохранит Господь моих детей!», – и немедля ей приносили печальную весть, предзнаменованием которой для нее стал этот огонь».