Уладив щекотливую семейную проблему, 12 февраля королева уже радовалась приезду герцога Анжуйского в Париж, который получил от брата долгожданные гарантии по поводу своей вотчины. Он торопил мать проводить его к королю, которого он хотел поблагодарить. Несмотря на сильную лихорадку, которая вынудила Екатерину лечь в постель, она сделала усилие, которое от нее требовалось. Королева присутствовала при встрече обоих братьев. «Я никогда так не радовалась, – писала она Бельевру, – со времени смерти короля, моего повелителя, и я уверена даже, что если бы вы их видели, вы бы, как и я, плакали от радости». В течение трех дней Генрих и Франсуа вместе праздновали [340] масленицу. Рассказывали, что герцог без устали предавался разврату и сексуальным излишествам, к которым его влек его порочный темперамент, а потом еще более больным вернулся в Шато-Тьерри. Его мать приехала к нему в марте. Она хотела закрепить его хорошее отношение к брату и заставила написать своим бывшим сообщникам-бунтовщикам, в частности, маршалу де Монморанси, что он помирился с королем. Он даже приказал своим офицерам побрататься с людьми короля.
Действуя таким образом, Екатерина стремилась не столько поддержать внутренний порядок, сколько не исключала возможного возобновления военных действий в Нидерландах в том случае, если Филипп II окончательно откажется способствовать браку ее сына. Король дал своей матери разрешение заниматься всем, пока он отправится «заниматься своими благочестивыми делами», в связи с чем он то отправлялся в парижский монастырь капуцинов, то на богомолье в Клери и в Сен-Мартен-де-Тур. Уверенный, что брат не будет противиться его новому походу во Фландрию, герцог Анжуйский поспешил сообщить эту хорошую новость своим друзьям в Нидерландах, пока он продолжал, чтобы соблюсти приличия, вести переговоры с герцогом Пармским.
Но новый приезд королевы-матери в Шато-Тьерри имел и другую цель: ее сильно тревожило стремительное развитие болезни сына. После временного затишья и внешнего ослабления болезни принца снова начинала терзать жестокая лихорадка. Королева обратилась за «консультацией и решением» с описанием симптомов болезни к королевскому врачу Мирону. Она попыталась успокоить себя: когда увидела ослабление лихорадки, решила, что может оставить больного. Но сама в то же время почувствовала себя плохо: сразу же по возвращении в Сен-Мор ей пришлось лечь в постель. Поправившись, 16 апреля она написала Бельевру, что, по ее мнению, если бы герцог не совершал «всяческих великих распутств», он бы прожил очень долго. «Врач Мирон считает, – писала она своему конфиденту, – что он чувствует себя еще лучше, чем я вам об этом говорю». Увы, Екатерина напрасно радовалась: 26 апреля она [341] получила письмо, в котором ее извещали, что у ее сына «было кровотечение, как в первый раз, от которого он с трудом оправился». Это ее «крайне огорчило». От Бельевра она только что узнала о примирении Маргариты Наваррской с мужем. Ее радость, как писала она ему 29 апреля, была отравлена «сознанием величайшей опасности, в которой находился мой сын». Она успокоила себя тем, что на этот раз опять была ложная тревога, «потому что на следующий день Господь начал потихоньку возвращать ему здоровье и он так хорошо это делал, что врачи теперь поддерживали его в лучшем состоянии, чем в начале болезни». Переходя таким образом от надежды к паническому страху, Екатерина больше не владела собой. В конце концов она поверила в возможность чуда. 10 мая Екатерина опять объявила Бельевру о выздоровлении сына. В свой новый приезд в Шато-Тьерри она нашла его «в хорошем состоянии при его болезни». Ей показалось, что наблюдается улучшение. Она считала, что он страдает только от незначительных болей. «Сегодня я не пойду его навестить, потому что у меня случились колики». С ней приехала ее внучка Христина Лотарингская, которая тоже заболела: у нее началась лихорадка. Поэтому королева, выполнив свой долг самоотверженной матери семейства, вернулась в Сен-Мор, где ее настигла весть о смерти герцога Анжуйского, случившейся вскоре после ее отъезда, 10 июня.