Без всякого сомнения, такое нежное ободрение сына бесконечно утешило Екатерину. В Эперне, где она ждала приезда герцога де Гиза, она не выходила из своей комнаты. Она не могла спать. Ее терзали постоянный кашель и лихорадка. При ней постоянно находились два врача – пьемонтец Леонар Боталь (или Буталь) и француз Ле Февр. Они сообщали о состоянии ее здоровья первому врачу короля Марку Мирону. Наконец, 9 апреля, помучив ее ожиданием, герцог де Гиз соблаговолил ответить на приглашение королевы, которое ему привез барон д'Ассунвиль.
Рассказ об этой встрече чрезвычайно занимателен: «Государь сын мой, я пишу к вам специально, чтобы сообщить вам, что сюда, на ужин, приехал мой племянник – герцог де Гиз, оказавший мне этим честь, и что я нашла его меланхоличным; заговорив об этом деле, он даже всплакнул, желая показать, насколько он опечален. Потом я осыпала его приличествующими случаю упреками и уверила, что вы [354] вернете ему ваше расположение, когда он снова станет достоин его, а потом, когда я призвала его говорить со мной совершенно откровенно, он сказал, что исповедуется передо мной во всем. Но так как уже было поздно, я ответила, что сначала ему подадут ужин, он снимет сапоги, а потом придет ко мне поговорить».
Гиз, озадаченный любезным приемом Екатерины, начал с того, что выразил неудовольствие миссией д'Эпернона у короля Наваррского и обещаниями Генриха III, данными Франсуа де Колиньи по поводу наследства его дяди – кардинала-еретика Оде де Шатильона. Под нажимом королевы «перейти к первому и главному пункту их претензий – религиозному» он осудил договор Генриха III с Женевой и Лигу, а также союз, заключенный с королевой Английской. Королева ему возразила, что это не может быть причиной, позволяющей лигистам «обрушивать на страну великие беды»: опыт показывает, что мир приносит протестантам больше вреда, нежели война. Но герцог отказался сообщить, «какую цель» ставила перед собой Лига.
Не имея возможности узнать целей лигистов, королева заговорила о двух спорных пунктах. Первый касался того, что лигисты задержали в Шалоне деньги казны – жалованье гарнизонам, стоящим вокруг Меца, и выплаты, обещанные частным лицам – парижским рантье. Екатерина выступила в качестве адвоката, «тревожащегося за многочисленных бедных вдов и сирот, ожидающих своих пенсий». Второй пункт касался факта захвата Гизом конвоя с порохом, направлявшегося в Париж к королю. Но Гиз снова ушел от ответа. Он не хотел брать на себя какие бы то ни было обязательства, не выяснив, насколько далеко Генрих III может зайти в своих уступках: Екатерина этого не знала и решила направить архиепископа Лионского за указаниями к своему сыну. Она посоветовала королю «не медлить и собирать силы и деньги и другие вещи, необходимые для войны», так как, как она ему ранее говорила, «я согласна с вами, что «палка несет с собой мир», поэтому нужно как можно быстрее собрать все ваши силы, потому что ничто более так не способствует установлению мира». [355]
13 апреля приезд герцога Лотарингского в Эперне вернул Екатерине некоторую надежду. Ее зять прибыл как примиритель. По дороге он встретил Гиза, ехавшего от королевы. По его словам, герцог и его братья «сожалели о великой ошибке, которую они совершили». «Они, – добавил он, – твердо намерены отказаться от всего этого, лишь бы из-за всего, что произошло, их не обвинили в оскорблении величества, доказывая, что речь шла только о нашей религии и их горячем стремлении ее защитить и что, поступая так, они хотели послужить вам и готовы загладить свою вину». Но зная натуру и всепоглощающее тщеславие сильных мира сего, Екатерина не могла обмануться в этом лицемерном раскаянии.
16 апреля архиепископ Лионский вернулся в Эперне. Он привез заявление, в котором король отвечал на каждый пункт Пероннского манифеста. Генрих III восхвалял самого себя. Он уверял всех в своей преданности католической религии. Он высказывал сожаление, что Блуаские штаты не предоставили ему финансовых средств на продолжение войны против еретиков, но так как он осознает, каким благом мир является для «бедного пахаря», он не спешит его нарушать.