Все это было изложено в форме ультиматума. Лигисты пугали Генриха III нашествием 3800 рейтар и 3000 ландскнехтов, за которыми последует резервная армия из 8000 швейцарских католиков, которых герцог де Гиз готовил на тот случай, если король пошлет своих собственных швейцарцев в Шампань.
После непродолжительной конференции в Сарри Екатерина снова переехала в Эперне. Она попыталась урезать, насколько смогла, список уступленных безопасных городов и попросила короля высказать свое мнение. 29 мая король направил с Вилькье ответ. Когда письмо было получено, королева пригласила кардинала Бурбонского и Гизов. Явился также герцог Лотарингский. Екатерина зачитала им письмо короля. Генрих III высказывал критические замечания по каждому городу. Так, он заметил, что старый Руанский дворец, который потребовал для себя кардинал Бурбонский, был королевским складом боевых припасов – пороха и ядер, а также оружия, – следовательно, и речи не может быть о его передаче. Меркеру, который хотел получить Нант и Сен-Мало, он предлагал Брест и Койке или Фужер. По совету Екатерины, он уменьшил число уступленных городов: герцогу де Гизу он предложил Сен-Дизье и Сент-Менеуль, а герцогу де Майенну – Бон и Оксонн. Он обещал созвать Генеральные штаты. Но королева промолчала [361] по поводу этого обещания: она заметила, что несмотря на то, что лигисты говорили об этом в начале переговоров, теперь больше они не требовали созыва штатов – по недосмотру или по забывчивости.
Несмотря на сдержанность, проявленную королем, такой ответ вывел кардинала Бурбонского из себя. Екатерина описала эту сцену своему сыну: «После чтения вашего письма он поднялся и сказал нам в гневе, сильно покраснев, что это значит, что их отдают на съедение волкам, потому что вы им не даете никаких особых гарантий, которых они просят не для себя, а для религии». Гизы были согласны с кардиналом и настолько разгневаны, что королева с трудом уговорила их вернуться на следующий день с ответом. На этот раз она совершенно отчаялась: «Государь сын мой, в следующую субботу будет два месяца, как я здесь, и вот что я смогла сделать: мне неприятно не столько то, что надо мной посмеялись, сколько проявленное к вам неуважение». 30 мая, когда лигисты заявили, что не намерены ничего изменить в своих первоначальных требованиях, она дала волю своему гневу: «Я надеялась, что Господь отомстит за меня, за унижение, которое я испытала, когда они так долго обманывали меня и притворялись».
Бездеятельность короля вынуждала Екатерину остаться в Шампани. Она видела, как мимо Эперне проходили рейтары и ландскнехты лигистов. Живя в постоянной тревоге, она, наконец, получила от своего сына полномочия возобновить переговоры, не выставляя при этом никаких условий. Вскоре она направила в Шалон врача Мирона, архиепископа Лионского, Пьера д'Эпинака и Гаспара де Шомберга подготовить ее встречу с руководителями Лиги. 19 июня, несмотря на сильную зубную боль и болезненную опухоль щеки, она приняла в Эперне во время обеда кардинала Бурбонского, кардинала и герцога Гизов. Кардинал Бурбонский сказал королеве, что не знает, какого дьявола он влез в это дело, и что он хочет из всего этого выпутываться. После трапезы и вечерни Екатерина приказала Вилькье вместе с Гизами разработать основы соглашения. На следующий день она с радостью сообщила королю и своим [362] верным корреспондентам – Бельевру и Брюлару о заключении «мира» между Короной и Лигой, что было нечем иным, как утверждением требований лигистов. Наконец, 28 июня она смогла уехать из Эперне. Три последних месяца оказались для нее более тягостными, чем предыдущие двадцать пять лет со всеми переговорами и сделками, которые она вела. Жалкий полномочный представитель, больная, отодвинутая в сторону неуверенным в своей власти королем, она имела дело, будучи безоружной и лишенной поддержки, с мощной, богатой и организованной партией, способной навязать ей свою волю. Чудо было в том, что она смогла, несмотря на оскорбления и унижения, сохранить за навязанным противником соглашением видимость мирного договора, дарованного ею именем короля. Но, разумеется, речь шла о полной капитуляции. За все время гражданских волнений впервые суверен действительно, а не фиктивно, оказался политическим пленником одной из партий. Явным признаком этой потери власти было официальное предоставление безопасных городов лигистам: до этого никогда группировка, добившаяся присоединения короля, не имела необходимости требовать от него залога.